Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
Посреди площади трех вокзалов стояли два бронетранспортера. Растерянные солдатики сидели на броне, а их осаждали любопытствующие. Меж военными и гражданскими шла дискуссия. Солдатиков угощали пирожками и сигаретами.
Ульянов оказался у себя. Антон зашел к нему в кабинет.
– Я тебя очень прошу, – устало проговорил Володя, – ты только никуда не лезь. Ни один политический строй и ни один переворот не стоят ни единой человеческой жизни. Ты у нас в отпуске? Вот и отдыхай. Езжай назад в свою деревню.
Но Антон ослушался начальника. Отправился в центр. По пути справедливо рассудил, что раз на улицах бронетехника, то с наземным транспортом проблема. Поехал на метро.
Народу в поезде было мало: август, день, понедельник – все в отпусках или на службе. Антон стоял у дверей. На «Площади Ильича» вошел парнишка – студент или аспирант. В руках – пачка бумаг. Раздает всем желающим.
Антон взял одну. То была листовка – отпечатанный на ксероксе указ Ельцина, президента РСФСР. Тоша пробежал ее по диагонали: «Предпринята попытка государственного переворота… антиконституционный орган… совершили тем самым государственное преступление…» Листовка наполнила его знобким чувством: оказывается, не все решено! Люди сопротивляются!
Доехал до «Третьяковской». Там на колоннах тоже появились листовки, приклеенные изолентой: «ХУНТЕ – НЕТ» и «ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА!»
Антон перешел на «рыжую» ветку, доехал до «Ногина». Выход к Политехническому (и зданиям ЦК партии) оказался закрыт. Милиционер равнодушно вещал в мегафон: «Выход в город здесь не осуществляется».
Антон перешел на родную Таганско-Краснопресненскую линию. Поехал до «Пушкинской». Там на колоннах станции тоже висели листовки: «Даешь всеобщую бессрочную забастовку!»
Он вышел наружу. Улица Горького оказалась перегорожена двумя бронетранспортерами. Солдатики сидели на броне. На них наседали гражданские. О чем-то дискутировали и угощали сигаретами. Несмотря на то что автомобильное движение оказалось перекрыто, пешком вниз к Кремлю идти дозволялось. То там, то здесь на тротуаре стояли группки людей. Митинговали.
Один, молодой, возраста Антона или младше, в джинсах-«варенках» и мохеровом свитере, вещал: «Теперь появился второй центр власти, это Белый дом, правительство России! И второй центр силы, это Ельцин! Его готовы защищать тысячи людей! Там вокруг строят баррикады. Надо всем идти туда, на защиту демократии, нашей и вашей свободы!»
Его перебил подтянутый седой гражданин, по виду явный отставник. Он говорил негромко – тем не менее его слушали, не перебивая, с напряженным вниманием: «Вы понимаете, что, призывая к сопротивлению, мы сейчас, возможно, неосознанно, но выполняем роль провокатора, попа Гапона? Какие бы ни возводили баррикады или строили живые кольца вокруг Белого дома, Кантемировская дивизия, тульские десантники и группы “Альфа“ и “Вымпел” возьмут Белый дом максимум за час! И сопутствующий ущерб, то есть потери среди гражданских лиц, будут тем больше, чем больше народу окажется вокруг Дома правительства. Придет его “защищать”, – последнее слово он словно выделил ироническими кавычками, – пятьдесят тысяч человек – погибнет одна тысяча. Явится двести тысяч “защитников” – падут ни за что, ни про что четыре-пять тысяч человек. Простые расчеты – поверьте, я знаю, о чем говорю. Когда поступит боевой приказ: взять Белый дом штурмом и арестовать правительство Ельцина, военные обязаны будут выполнить свою работу. И они это сделают, не останавливаясь ни перед чем!»
– Значит, сидеть на попе ровно?! Со всем смириться? – петушком подкидывался паренек в «варенках».
– Плетью обуха не перешибешь! – возразили парню из толпы.
– Хватит! – закричал третий. – Надоело! Сколько можно все за нас решать! Всю жизнь!
– Газеты они, видишь ли, запретили! По пятнадцать соток всем решили раздать!
– Да не будет наша армия стрелять в народ! Не будет!
– Вы поймите, – продолжал увещевать отставник, – специально никто в гражданских стрелять не будет, но в ходе выполнения боевого задания, а именно: взятия Белого дома под контроль, обязательно будут сопутствующие потери.
– Они не посмеют! Они не пойдут на штурм!
Импровизированный митинг одобрительно заворчал.
Антон отлепился от него и пошагал вниз, к Кремлю. Многие шли по тротуарам и проезжей части в том же направлении. У улицы Огарева[21] стоял новый кордон: бронетранспортеры, солдатики. И тем удивительней было, что народ свободно пропускали мимо.
На Манежной площади громоздилась баррикада из множества троллейбусов. Баррикада! Боже мой! Он видит баррикаду не в кино про революцию, не в кинохронике про волнения в Париже, а наяву, в Москве!.. Красную площадь ограждали стоявшие впритык автобусы и несколько танков. Как везде, с солдатами, сидящими на броне, дискутировал народ… Происходило нечто настолько необычное, что Антон не мог опомниться: люди реально, и впервые на его памяти, зримо выказывали неповиновение власти. Было и удивительно, и знобко, и очень страшно. «Надо пойти к Белому дому, – подумал он. – Посмотреть, что там».
Он решил пробираться переулками – почему-то показалось, что так будет легче. И правда. На идущей параллельно Калининскому проспекту кривой Большой Молчановке никакого ГКЧП или революции не чувствовалось. Редкие прохожие, очередь в булочную.
У «Октября» он все-таки вышел на Калининский. На нем стояла колонна бронетранспортеров. Два танка размещались на мосту над Садовым. Дуло одного было развернуто вдоль проспекта, второй целил в перспективу кольца… Было ощущение, что сами военные не очень понимали, что им делать. Выглядели они гораздо более растерянными, чем прохожие, которые их осаждали: разговаривали, спорили, угощали.
И вдруг: Антон столкнулся нос к носу с Любой! Его возлюбленная, которую он не видел со дня похорон Эвелины, сейчас выглядела прекрасно: хорошо прокрашенные и постриженные темно-каштановые волосы, легкий румянец, блеск глаз. Люба словно бы помолодела – такой она бывала в редкие моменты их интимной связи, после хорошей ночки: в Ленинграде, например, осенью восемьдесят второго. Одета она была по-походному: джинсы, кроссовки, толстый свитер грубой вязки, в руках – куртка.
А рядом с ней оказался ее законный муж. Он гляделся совсем стареньким: весь седой, с седой запущенной бороденкой, слегка сгорбленный. На лице его разбежались приметы много и вдумчиво пьющего человека: красная сеточка капилляров, тяжелые мешки под глазами, да и запах похмельный. Но при этом он тоже, как и Люба, смотрится орлом: глаз сверкает, взоры мечет грозные и вдохновенные. И одет, словно на пикник собрался: тяжелые сапоги на шнуровке, спортивные штаны, штормовка… Неизвестно, что ему об их с Антоном «дружбе» Любовь рассказывала, но улыбается муж весьма любезно.
А Люба чуть к нему на шею не бросилась.
– Привет! Ты тоже здесь! Я очень рада! Идешь к Белому дому?
– Да. И ты?
– И мы! – гордо изрек Илья, которого не
