Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
Люба слушала своего муженька почти с восторгом и энергично кивала.
– Так вы там, у Белого дома, собираетесь, что ли, в живую цепь становиться? – уточнил Антон.
– Да!
– Ребята, а где ваш сын? – Он чуть не добавил: «Мой сын». Или другое: «Вы о нем подумали?» – но все-таки промолчал.
– А он на даче, с бабушкой, – легкомысленно отмахнулась Люба.
– С бабушкой? Ведь Эвелины Станиславовны больше нет…
– У него другая бабушка жива. По линии Ильи.
– Как там он?
Во все время разговора они деятельно шагали по направлению к Белому дому.
– Егор прекрасно, – откликнулась Люба. – Из бабушки веревки вьет… Первый класс закончил. Способный, но не старается. Ленится, в машинки играет, на велике гоняет. Вкладыши коллекционирует. Оболтус! – с гордостью проговорила Люба.
Антон шел рядом, чуть ни касаясь плечами. Он слышал от нее столь знакомый (и забытый) запах, который снова всколыхнул все, что между ними было. «Схватить бы тебя, увезти отсюда к черту, от этого муженька, да и от этого Белого дома! Боже! Да я на колени готов встать, только чтоб умолить, чтоб ты держалась от этого опасного места подальше!» Ему вспомнилось, как со знанием дела вещал сегодня отставник на Пушкинской: «Если будет штурм, погибнет тысяча человек или больше, в зависимости от того, сколько народу соберется».
«Но даже если встанешь перед ними на колени, если упрашивать будешь – все равно они не послушают! Вон как воодушевлены и стремятся на заклание! И эта риторика! Подумать только, защищать свободу. А ведь Илья этот – наверняка коммунист, не может быть завлаб не коммунистом! Эк его перекрасило за время перестройки, “Светлячком” да “Московскими новостями”… Может, действовать хитростью? Муж-то у нас явно не дурак выпить».
– Ребята, – воодушевленно проговорил Антон, – а вы знаете, что я как раз сегодня узнал? Мне доцента дали! – Это было только что, на ходу сочиненным враньем. Должность он ожидал через пару месяцев. Но чего только ни приврешь, чтобы спасти любимую! – Что ж получается? Я с утра доцент, а у нас еще ни в одном глазу. Надо ж отметить! Поехали в ресторан, а? Я угощаю! Денег полно, а в «Узбекистане» до сих пор Жорик работает!
Предложение Антона явно пришлось по сердцу Илье, тот даже на минуту остановился: «Важный эпизод в твоей трудовой биографии, дорогой Антон! Но, ты знаешь, у нас с собой было. Отметим на месте!» – и он похлопал по внутреннему карману своей штормовки.
– Люба! Скажи ты своему мужу! Такое событие, а мы будем, как школьники, по подъездам отмечать!
– Подожди. Вот победим путчистов и тогда пойдем в ресторан! И сразу два события отпразднуем: и победу над хунтой, и твое доцентство!
«Вот ведь черти! И страшно мне идти за ними в эту живую цепь, на эти баррикады. И как теперь Любу оставишь? Идиоты, что им в голову только взбрело!»
Вблизи Белого дома вроде и правительственное оцепление стояло, из военных и милиционеров, и железные барьерчики были выставлены, и танк растерянно озирался пушкой в небо – а только пропускали всех к Белому дому беспрепятственно.
Вечерело. Вокруг Дома деятельно строили баррикады. Мужики таскали на ломах бетонные блоки, притаскивали откуда-то арматуру, бревна от спиленных неподалеку деревьев.
Троица дошла до самой площади перед Белым домом. Она вся была полна людьми. Шел непрерывный митинг, но выступал не Ельцин, а кто-то неизвестный. Он бросал в толпу новости, которые были похожи на лозунги, и непонятно было, то ли они – правда, то ли вдохновляющая пропаганда:
– Ленинградский ОМОН перешел на сторону народа!
– К нам, на защиту Белого дома и демократии, движется танковая рота! Десять танков гвардейской Таманской дивизии перешли на сторону свободной России!
– Мы приветствуем вливающихся в наши ряды бравых казаков!
Каждое подобное сообщение встречалось громовыми «ура» и аплодисментами.
– Все это, конечно, хорошо, – сказал Антон, – но сегодня ночью будет штурм. Должен он быть, иначе путчисты – дураки позорные. – Он чуть не добавил: «И мы все погибнем», – но воздержался. Хотя, наверное, стоило сказать.
Люба, задорно сверкающая глазами рядом, возразила: «Да ты посмотри, сколько вокруг народа! Ты посмотри, какие воодушевленные лица! Да не посмеют они, не посмеют!» – под «ними» она, конечно, имела в виду тех, кого успели прозвать «хунтой».
– Братья! Граждане свободной России! Я призываю всех мужчин записываться в отряды самообороны! А женщин перед наступлением темноты прошу покинуть окрестности Белого дома. Ожидается штурм, и нам не нужны лишние жертвы!
– Да, Люба, уходила бы ты, – поддержал призыв «верхов» Антон. И подумал: «Тогда и я с чистой совестью отправлюсь домой».
– Нет-нет, я останусь.
Постепенно воодушевление и подъем сменились апатией. Вдобавок сильнейшим образом захотелось есть. Антон с удивлением подумал, что у него за весь день ни крошки во рту не было: с утра помчался из деревни на электричку, потом на кафедру, теперь вот в центр, в самое пекло.
– Вы говорили, что у вас с собой было? – вопросил он. – А нет ли и пищи какой-нибудь? Я целый день ничего не ел.
Люба встрепенулась. Они пошли на ступенечки и сели в виду баррикад. Вокруг сидели, стояли, болтали, ели, пили и курили самые разные люди. Троица хиппи передавала друг дружке самокрутку. Человек пятнадцать студентов, многие – в стройотрядных куртках, собрались в кружок и тихо напевали хором: «А все кончается, кончается, кончается, едва качаются перрона фонари…»[22] Кришнаиты, в странных одеждах, приплясывали с бубном и голосили свое: «Харе Кришна, Харе Кришна…» Четверо аспирантов или младших научных сотрудников, подложив портфель-дипломат, расписывали пульку. Кто-то слушал радио, транзистор с далеко выдвинутой антенной, и оттуда доносилось: «Пресс-конференция ГКЧП, которую продемонстрировали сегодня в программе «Время”, показала разброд и шатание, которые царят внутри того самого “могучего” и “ужасного” ГКЧП. На сцену пресс-конференции вышли, за исключением общественников, только двое из главных действующих лиц: самопровозглашенный президент Янаев и министр внутренних дел Пуго. Где министр обороны Язов? Где премьер Павлов? По сведениям, которые доходят к нам из Кремля, Павлов вчера на радостях оттого, что его пригласили в ГКЧП, настолько крепко приложился к алкогольным напиткам, что сегодня весь день страдает от последствий. Руководители хунты продемонстрировали свой самый жалкий вид. И весь мир видел, как у их главаря Янаева трясутся руки…»
Люба достала еду: бутерброды с яйцом и шпротами. Антон в мановение ока умял два. Илья вынул из внутреннего кармана штормовки толстую фляжку армейского образца. Протянул Любе. Она лихо сделала несколько глотков. Закашлялась.
– Спиртяшка, –
