Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

К греку поехали втроем: Пыхтин, Бобылев, за рулем – Федорчук. Федорчук совершенно не был похож на гонщика, какого-нибудь Сенну или Шумахера, – невысокого роста, хлипкий, с узкой грудью и узкими плечами, из породы тех, кто до самой старости остаются мальчишками, щенками, – но машиной, рулем владел на «пять». Конечно, надо было бы взять с собой четвертого человека, шотоевского кузена, но тот отбыл в Среднюю Азию и пока еще не вернулся, Бобылев поиграл желваками, – недоволен был – и сказал тихо и жестко:

– Поедем втроем. Понять, что к чему, как надо действовать, мы сумеем и втроем.

– В тусклом свете фар плясал дождь – крупный, неприятный, от асфальтовых выбоин, в которых вода не задерживалась, стекала в уличные решетки, поднимался желтоватый грязный пар, с тополей и лип ветер сдирал последнюю листву, та тяжело шлепалась на землю, сверху сыпались обломки черных сгнивших веток, улицы были пустынны, не ходили даже полуночные трамваи, которые, казалось, вообще не имели привычки отдыхать, в эту хмурую осеннюю ночь все живое забилось в теплые углы, затихло, попряталось там.

– Ну и погода, – не удержался от реплики Федорчук, он все молчал, аккуратно объезжал лужи, боясь угодить в скрытую водой яму, сейчас не выдержал, заговорил, покачал удрученно головой.

– Хорошая погода, – отозвался на это Бобылев мрачным тоном. Он сидел рядом с водителем, подняв воротник куртки и посасывая чинарик «Примы» – родной отечественной сигареты, которую ценил выше заморских «кэмелов», «кентов» и «мальборо»; с крепкой, сводящей скулы «Примой» ему легче думалось, и вообще он чувствовал себя с этими сигаретами человеком, не то что с разным хваленым американским дерьмом (он так считал и так говорил – «дерьмо», так и больше никак), у которого нет ни крепости, ни вкуса. Недовольно шевельнул плечами: – Самый раз погода для наших дел.

– На гонках в такую погоду часто разбиваются, асфальт превращается хрен знает во что – он будто бы маслом бывает намазан, – сказал Федорчук и, поняв, что сказал не то, втянул голову в плечи.

Торговец дубленками по фамилии Попондопуло жил хоть и в центре, но в районе глухом – рядом находился завод, обнесенный бетонным забором, жилые дома стояли друг от друга далеко, так что, если грек и захочет позвать на помощь, подмога придет нескоро.

Жил грек на втором этаже – это тоже было удобно, – и шмотки нетяжело таскать, и скорость они в деле не потеряют, – на все про все они имели ровно семь минут, как подсчитал Бобылев, восемь минут уже были критическими, а десять – завальными.

Въехали прямо во двор. Двери подъезда выходили на детскую площадку, парадные, выводящие на улицу, были наглухо заколочены. Остановились под большим развесистым деревом – старым грецким орехом, чей толстый черный ствол промок, кажется, насквозь.

В доме не горело ни одного окна, спал дом целиком, с первого этажа по пятый, хотя, если приглядеться потщательнее, в последнем подъезде, под самой крышей, слабо светился ночничок, окно мерцало таинственно и, наверное, поэтому его так яростно захлестывал дождь, старался залепить грязью, сделать слепым.

– Картина Репина «Не ждали», вот как это называется. – Пыхтин ухмыльнулся.

– Картина Репина «Приплыли», – поправил его Бобылев, повернулся к водителю: – Развернись носом на выезд, мотор не глуши, пусть крутится на малых оборотах.

– Все, бригадир, будет, как велишь, – успокоил Федорчук старшого, – не тревожься.

– Пошли! – скомандовал Бобылев Пыхтину. – Помни только – у нас есть семь минут, понял? – Первым вошел в подъезд, скудно освещенный тусклой пятнадцатисвечовой лампочкой.

Хоть и теплилась жизнь в лампочке едва-едва, а и ее слабенький свет показался Бобылеву лишним, рукояткой ракетницы он стукнул по лампочке. Лампочка хлопнула слабенько, еле слышно, со звоном просыпалась под ноги и в подъезде все стало мрачным, черным, еле различимым, темнота дома слилась с темнотой улицы.

Бесшумно поднялись на второй этаж, где жил богатый грек Попондопуло. Тут также горела лампочка-пятнадцатисвечовка. Бобылев глянул на нее, словно бы не понимая, откуда она тут взялась, провел пальцем по двери квартиры – дверь была хлипкая, чуть перекошенная внизу, и Бобылев, не удержавшись, поцокал языком: богатый человек Попондопуло на деньгах сидит, на деньгах лежит, одеялом, сшитым из денег, накрывается, а вот железную дверь себе что-то не удосужился поставить.

Ошибочку допустил товарищ Попондопуло, и эта ошибка в его жизни будет последней. Бобылев выразительно глянул на Пыхтина:

– Лех-ха!

Тот молча наклонил голову, отошел от двери на два шага – ровно настолько позволяло узкое пространство лестничной площадки, и, оттолкнувшись ногой от противоположной стены, совершил резкий прыжок вперед, врубился плечом в дверь квартиры Попондопуло.

Дверь с треском оторвалась от петель, из пазов вывернулись два замковых языка, один, отлитый из порошкового сплава, переломился пополам, дверь влетела в прихожую квартиры и шлепнулась на пол. Пыхтин влетел в квартиру следом за дверью. Бобылев также шагнул в прихожую, включил свет – под потолком загорелась богатая хрустальная люстра, звякнула своими сверкающими висюльками, или, как их лучше назвать, – бирюльками?

В ту же секунду из комнаты выметнулся хозяин – маленький, лысый, с торчащими неряшливо, будто мочалки, в обе стороны остатками волос, в цветных, ниже колен, трусах, прокричал визгливо:

– Чего надо?

Пыхтин опередил Бобылева – выстрелил в грека первым, пуля всадилась хозяину в горло, он удивленно распахнул глаза – до сих пор не понял дядя, что происходит, притиснул к шее обе руки, крепко сдавил, перекрывая самому себе воздух, и тихо, всем телом, пополз вниз, на пол.

Сквозь пальцы брызнула кровь, через мгновение хлестнула струей, Попондопуло сжал рану еще сильнее, дернулся на полу раз, другой, и тогда Пыхтин, обрывая страдания грека, нагнулся и выстрелил ему в рот, резко отшатнулся назад, чтобы не испачкаться в крови.

Собственно, это был не тот выстрел, что обрезает мучения, это был контрольный выстрел – не дай бог, если в этой квартире останется кто-нибудь в живых. Это будет свидетель, а свидетелей оставлять ни в коем разе нельзя.

Попондопуло дернулся еще раз, скорчился на полу, как ребенок, и затих.

– Леха, быстро в левую комнату! – свистящим шепотом скомандовал Бобылев. – Я – в правую! – Увидел, что из-под двери справа пробилась полоска электрического света, только что было темно, а сейчас зажглась полоска, – метнулся туда, ногой ударил по двери, засек, что с кровати поднимается тонколицый, с круглыми девчоночьими глазами мальчишка лет десяти, выстрелил в него из ракетницы.

Автоматная пуля, выпущенная из ствола,