Запах смерти - Эндрю Тэйлор
– Спасибо, моя дорогая. Мне достаточно, – поднимаясь, сказал судья. – Пожалуй, я проведаю миссис Винтур, а затем лягу спать.
Мы проводили взглядом старого судью, который пошел по дорожке в сторону задней двери дома.
Миссис Арабелла пошевелилась, и плетеное кресло заскрипело под ее весом.
– Мириам говорит, вы ходили смотреть, как вешают того человека.
– Да, мэм. Печальная обязанность.
– А он перед смертью признался в убийстве?
– Полагаю, нет.
– Принято считать, что человек захочет сказать правду перед тем, как предстать перед своим Создателем.
– Возможно, он и желал бы признаться, мэм. Но насколько я понимаю, ему не дали такой возможности. Впрочем, прошу прощения… эта тема, вероятно, крайне болезненная для вас.
Снова скрипнуло плетеное сиденье.
– Да, конечно. И хотя я плохо знала мистера Пикетта, его убийство меня потрясло. Скажите, сэр… это была… тяжелая смерть?
Я вгляделся в лицо Арабеллы, белевшее в сгустившихся сумерках:
– Чья? Мистера Пикетта?
– Нет. Я имею в виду человека, которого повесили за его убийство.
– А разве такая смерть бывает легкой? – ответил я, пожалуй, резче, чем хотелось бы.
– Простите, я задала вопрос, хорошенько не подумав. – Она казалась расстроенной, но темнота скрывала выражение ее лица. – Но ведь существует такое понятие, как сравнительная степень. Ведь так?
– Его смерть не могла быть легкой. – Я вспомнил сжатые кулаки приговоренного, его дергающиеся ноги, но сильнее всего мне врезались в память возникшие из темноты под эшафотом руки и последовавший за тем фатальный рывок за щиколотки смертника. – Но мучения продолжались недолго.
– Что ж… – вздохнула Арабелла. – По крайней мере, я рада это слышать. Хотя, конечно, они все чувствуют иначе. Не так, как мы.
– Вы о ком?
– О неграх. Они сделаны совсем из другого теста. Более грубого. На самом деле многие из них не слишком отличаются от домашней скотины. Большинство негров не имеют ни малейшего представления о религии или морали.
– Не могу с вами согласиться, мадам. Их положение, возможно, хуже, чем наше, они не получают образования, но в том нет их вины. И действительно, если кого и винить, только нас самих, за наши пороки.
Она откинула голову и расхохоталась с таким неподдельным весельем, что я невольно улыбнулся в ответ.
– Ах, вы никогда бы не стали так говорить, если бы знали их так же хорошо, как я, сэр!
– Но в Лондоне мне приходилось очень часто иметь дело с неграми, свободными людьми…
– Я, естественно, говорю не о всех неграх, – перебила меня миссис Арабелла, – и даже не о всех рабах. В данном случае я, например, делаю исключение для рабов вроде Джосайи, Мириам и Абрахама. Они так долго жили с нами, что стали почти такими же, как мы, насколько позволяет Господь, с учетом разницы в социальном статусе между нами и ими.
– Выходит, они рабы? Я и не знал.
– Они вполне довольны своим положением и верно нам служат. Их преданность не ставится под сомнение. Уверяю вас, сэр, Джосайя откажется от свободы, даже если мистер Винтур принесет ему вольную на блюдечке с голубой каемочкой. – Сделав паузу, миссис Арабелла продолжила: – Возможно, ваша семья… Не сомневаюсь, миссис Сэвилл считает дни до вашего счастливого возвращения. – Она говорила вполне серьезно, но в ее словах чувствовалась некая насмешка, которая меня раздражала. – Вы давеча говорили, что у вас есть дочь. Так?
– Да, мэм. Элизабет. Ей пять лет.
В разговоре повисла очередная пауза. Затем миссис Арабелла едва слышно, почти шепотом, произнесла:
– Вам, наверное, было очень нелегко покинуть дочь, чтобы проделать столь длинный путь. Ну а ей, конечно, тяжело далась разлука со своим папочкой.
Тем временем тьма еще больше сгустилась. Я слышал дыхание миссис Арабеллы. Как странно, подумал я, она говорит о том, как Лиззи скучает по мне, но не упоминает об Августе. Как странно и на удивление почти в точку.
Внезапно хлопнула дверь. Мы с миссис Арабеллой резко выпрямились. И как я уже сообразил позже, мы вели себя так, будто нас едва не застали за чем-то непристойным. По саду с фонарем в руке шла Мириам.
– Умница, – похвалила служанку миссис Арабелла. – Я уже собиралась позвонить, чтобы принесли свечи.
Возникшая на пороге Мириам поклонилась хозяйке:
– Нет, мэм. Это хозяин. Он ждет вас в библиотеке.
– Но мне казалось, мистер Винтур уже отошел ко сну.
– Он снова спустился, мэм. Пришел майор Марриот.
– Так поздно? А я им зачем понадобилась?
– Понятия не имею, мэм.
Миссис Арабелла встала:
– Полагаю, мне следует выяснить, что им нужно. Но не беспокойтесь, мистер Сэвилл. Может, сыграем в триктрак, когда я вернусь? Я должна немного отвлечься… Мне что-то совсем не хочется спать. – (Я ответил, что ничто не доставит мне большего удовольствия.) – Значит, договорились. Мириам, проводи меня с фонарем до двери, а потом принеси свечи для мистера Сэвилла. Сэр, доску для триктрака вы найдете под этой скамьей в углу. Но если хотите, можете попросить Мириам принести вам другую доску.
Когда женщины направились к дому, я прошел в угол комнаты и пошарил в темноте под скамьей. Здесь еще сильнее пахло лимонным соком и винным уксусом. Дамы Винтур были хорошими хозяйками. Нащупав коробку для триктрака, я вытащил ее из-под скамьи. Положил на стол и открыл. Однако в темноте не смог толком разглядеть шашки.
Мне не пришлось долго ждать. Я увидел Мириам, которая шла по саду. Она несла канделябр с незажженными свечами, вощеный фитиль и фонарь. Она поставила канделябр и фонарь на стол возле доски для триктрака, положила рядом фитиль, но почему-то не стала зажигать свечи. У нее тряслись руки.
– С вашего позволения, ваша честь, – сказала она. – Думаю, госпожа сейчас останется в доме.
– Не имеет значения. В таком случае я тоже вернусь в дом. – Я поднялся, и в этот самый момент служанка внезапно ухватилась за край стола.
– Мириам, что случилось?
– Ой, сэр! Это все капитан.
– Но ты вроде говорила, что пришел майор Марриот.
– Да, сэр, – запинаясь, произнесла Мириам. – Он пришел с новостями. Мистер Джон, сэр. Капитан Винтур.
Я не сразу понял, о чем она говорит:
– Ах, мне так жаль. Как печально…
– Нет, сэр, вовсе наоборот. Мистер Джон не умер. Он жив.
Глава 15
Первая неделя в Нью-Йорке незаметно переросла в месяц, затем – в другой. Я обнаружил, что мало-помалу приспособился к своей ситуации, уже казавшейся мне вполне заурядной.
Война изменила все и не изменила ничего. Должно
