Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

— Кольцо с бриллиантами? — сыскному надзирателю сделалось плохо.

— Шутить изволите, хорошо бы, да такое только в сказках бывает. Я у него вот что нашла, — кухарка достала из кармана фартука гривенник, — раз гусь ваш, то и денежка ваша.

— Оставь себе, Дарья, на Рождество.

— Вот спасибо так спасибо! Ой, чего же это мы все разговариваем? Вас же барышня дожидается! — Кухарка посмотрела на комнату Тараканова. — Ой! Свет не горит, видать, уснула, умаявшись. Мы же с ней вместе гуся жарили, а елку она вообще, можно сказать, одна наряжала.

Осип Григорьевич улыбнулся, зажал в кулаке коробку с колечком и направился в ком­нату.

Валерий Введенский

«Котолизатор»

–Папа, папочка, я песенку придумал к Рождеству. Хочешь, спою? — спросил после завтрака Никитушка.

Начальник сыскной полиции Крутилин, отложив в сторону газету, улыбнулся:

— Конечно.

Никитушка забрался на табурет и жалостливо затянул тоненьким голоском:

Кисоньке-кисоньке,

Кисоньке-мурысоньке

Тяжко жить зимой

На улице одной.

Кисоньку-кисоньку,

Кисоньку-мурысоньку

Я возьму домой,

Накормлю едой.

— Еще чего! — возмутилась Прасковья Матвеевна, жена Ивана Дмитриевича. — Даже не мечтай о таком подарке. Только через мой труп.

У Никитушки навернулись слезы, он спрыгнул с табуретки и выбежал из столовой.

— Как же не стыдно, — накинулся на жену Крутилин. — Ребенок порадовать нас хотел, песенку сочинил.

— На Рождество положено Господа славить, а не зверье безмозглое.

Прасковья Матвеевна происходила из купцов, по этой причине мировоззрение ее было дремучим. Обычно Иван Дмитриевич старался с ней не спорить. Но сейчас из-за сына полез на абордаж. Что плохого в том, что малыш хочет кошечку? Наоборот, значит, сердце его добротой наполнено.

— А почему в Рождество и зверью почести не отдать? Господь-то наш где родился? В хлеву, среди коз и ослов, — напомнил жене Крутилин.

— Но кошек там не было. Потому что кошки — дьявольское отродье.

— Придется подарить осла, — пошутил Крутилин.

Супруга наградила его взглядом, исполненным ненависти, и вышла вон.

Иван Дмитриевич снова взялся за газету, но слова от возмущения прыгали и смысл ускользал. Потом вдруг спохватился, что на службу опаздывает. Подскочив к зеркалу, он наспех расчесал бакенбарды и выбежал в прихо-жую.

Там, спрятавшись за шубами, его дожидался Никитушка:

— Папенька, папенька, а когда маменька уйдет, мы кошку заведем?

— Куда уйдет? Что ты говоришь?

— Что слышал. Вчера она весь день Серафиме Борисовне плакалась: «Уйду я от него, Симушка, уйду. Сил больше нет измены терпеть».

Иван Дмитриевич верность супруге не хранил, но считал, что она о том не догадывается. А вот оно как оказывается!

— Так заведем или нет? — повторил вопрос Никитушка.

Крутилин вздохнул:

— Посмотрим.

Агенты уже разбежались — когда Крутилин задерживался, задания им вместо него раздавал чиновник для поручений Арсений Иванович Яблочков. Выслушав его доклад, Иван Дмитриевич испил чаю и приступил к приему посетителей. Их каждый день приходило немало, и каждый со своей бедой. Всех надо было выслушать и по возможности помочь.

За окном уже темнело, когда в кабинет вошел последний, почтенного вида старичок. Уставший Иван Дмитриевич слушал его вполуха.

— …с чертями водится.

— Кто? — чуть не подскочил очнувшийся от упоминания нечистой Крутилин.

— Как кто? Сосед мой, кассир Венцель.

— С кем он водится? — переспросил начальник сыскной.

Вдруг послышалось?

— С чертями.

Ивану Дмитриевичу очень хотелось гаркнуть: «Пшел вон!» Как же надоели ему сумасшедшие! Что весной, что осенью дня без них не проходит. Вроде и зима давно, а все идут и идут.

Однако свой порыв начальник сыскной сдержал: орать на сумасшедших себе дороже — могут и пресс-папье запустить в голову. А могут крепко обидеться и закидать кляузами начальство. Кинув взгляд в листок, на котором черкнул имя-отчество посетителя, уважительно спросил:

— Надеюсь, Петр Петрович, вы понимаете, сколь серьезны подобные обвинения?

— Понимаю. Потому в сыскную и явился. Наружной-то полиции с чертями не совладать. Только на вас надежда.

— Благодарю за доверие. Но сперва давайте-ка уточним факты. Раз утверждаете, что сосед якшается с чертями, значит, видели их. Когда, где?

Петр Петрович испуганно перекрестился:

— Что вы? Бог миловал.

— Неужто сам сосед в этаком знакомстве признался? — попробовал зайти с другого бока Крутилин.

Если окажется прав, значит, не посетитель, а сосед его умом тронулся. Или пошутил не­удачно.

— Держи карман шире. Как же, признается он, сарделька немецкая. Учуял я их, — признался старик и дотронулся скрюченным пальцем до переносицы. — Собственным носом учуял.

Значит, не сосед, а сам Петр Петрович с катушек съехал. Теперь надобно понять: буйный он или тихий?

Старик о размышлениях Крутилина не подозревал и продолжал доверительно рассказывать:

— В первый раз учуял я чертовщину с месяц назад, в предпразднество Введения во храм Пресвятой Богородицы[10]. Пришел тогда с вечерней службы, в коридоре столкнулся с Венцелем. И чуть не задохнулся от ужасной вони, которую тот источал…

Иван Дмитриевич открыл табель-календарь:

— В субботу дело было?

— Да. И в другие разы тоже. От Венцеля исключительно по субботам чертями воняет.

Крутилин, кажется, понял причину этому явлению и от радости даже хлопнул себя по лбу:

— Помилуйте, Петр Петрович. От кого же по субботам чертями не несет? Каюсь, даже от меня. Грех это перед выходным не выпить. Небось и сами закладываете? — Начальник сыскной указал на трясущиеся руки посетителя.

Старик вскочил:

— Да как смеете? Я сорок лет в экспедиции ценных бумаг… без единого замечания… Его высокопревосходительство самолично прослезились на прощание. Вообще в рот не беру, печень не дозволяет. А что до рук… Доживете до моих лет…

Еще и не пьет. Точно сумасшедший. Но, увы, тихий. Был бы буйным, схватил бы за лацканы или укусил. А значит, не судьба сдать Петра Петровича в лечебницу для душевнобольных. Там и для буйных коек не хватает.

— Простите. Обидеть не хотел, — примирительно сказал Крутилин. — Но поймите, Петр Петрович, запах перегара, пусть и неприятен, преступлением не является…

— При чем тут перегар? От Венцеля не перегаром, паленой шерстью разит.

— Паленой шерстью? — удивился Крутилин.

— Поняли, наконец?

— Не совсем…

— Черти чем покрыты? Шерстью. А в аду чем заняты?

Крутилин пожал плечами.

— Грешников они жарят, — объяснил ему Петр Петрович. — Потому то и дело подпаливаются. От того и запах.

— Хорошо, допустим. А Венцель тут при чем?

— Как известно, Создатель наш по субботам отдыхает.

Крутилин согласно кивнул, Прасковья Матвеевна не раз про то говорила.

— Потому по субботам за нечистью пригляд отсутствует. Пользуясь случаем, черти спускаются на землю, чтобы задания приспешникам раздать. Немцы первые из них.

— Почему так считаете?

— Вы в кирху хоть раз заходили?

— Было дело.

— Заметили, что там нет икон? Даже лик Господний отсутствует. Почему, спрашивается? Потому что Сатане немцы поклоняются.

Тех же взглядов придерживалась и Прасковья Матвеевна. Однако душевнобольной она не была, просто ее так воспитали, в ненависти к иноверцам. А вдруг и Петр Петрович из того же теста калач? Потому и ищет повод придраться к соседу-немцу. Кто его знает, почему он пахнет горелой шерстью по субботам? Может, по делам службы скотопригонный двор