Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— Зато целый день будем вместе.
Вроде и удобно: позавтракал, поднялся по внутренней лесенке и уже в кабинете. А на разъездах какая экономия! Однако, если раньше семья и служба сосуществовали отдельно и дважды в день меж ними был перерыв на дорогу, то теперь у Ивана Дмитриевича они сплелись в единый клубок. Ангелина могла прийти в его кабинет в любое время — просто потому, что соскучилась или «кухарка приготовила нечто сногсшибательное, тебе надо срочно попробовать, пока не остыло». Подчиненные также могли заявиться к Крутилину и днем, и ночью по любому пустяку. Да и в трактир по дороге домой теперь не заскочишь…
Из-за невозможности уединиться Иван Дмитриевич стал раздражителен и часто срывался то на сожительницу, то на подчиненных. Иногда даже коту попадало, хотя тот точно был невиновен — куда принесли, там и жил. Котолизатор считал сыскное продолжением квартиры и, научившись открывать двери, шастал целыми днями туда-сюда. И не только в кабинет к Крутилину. Мог и у Яблочкова на столе подремать, и к делопроизводителю заглянуть. А уж когда заявлялся на допрос «кота»[23], веселье в сыскном было не унять.
Вот и сейчас Котолизатор (так его, конечно, никто не звал, именовали сокращенно Котом) пробрался в кабинет хозяина и запрыгнул на «Разыскную папку», которую Иван Дмитриевич, наслаждаясь редкими минутами одиночества, лениво разбирал.
— Не мешай, — попытался отодвинуть любимца Крутилин.
Кот недоуменно мяукнул: мол, раз я осчастливил тебя посещением, изволь погладить. Иван Дмитриевич со вздохом подчинился, а потом, бережно взяв Котолизатора под брюшко, переложил его на дальний край стола и снова принялся за папку.
Каждую неделю агенты должны были ее просматривать и запоминать описания украденных вещей, чтобы при случае (в ломбарде, у тряпичников, на вещевых толкучках) суметь их опознать. Однако преступлений в городе случалось слишком много. По этой причине папка быстро распухала и агенты начинали роптать: мол, не то что запомнить, пролистнуть не успевают. Поэтому Ивану Дмитриевичу приходилось периодически удалять из нее старые кражи. Так, так… Часы настольные красного дерева с бронзовой фигуркой обнаженной нимфы, украдены перед Масленицей у помощника председателя этнографического отделения Императорского географического общества господина Миллера. Сей ученый муж катался с семьей по Петровскому острову на оленях, а потом зазвал к себе домой их владельца — самоеда[24], чтобы зарисовать его одежду и внешность для статьи в иллюстрированном журнале. Но пока искал карандаши, дикарь схватил часы и был таков. По горячим следам агенты сыскной задержали с десяток самоедов, но опознать в них преступника ученый муж не смог. Видимо, потому что все они на одно лицо. За одиннадцать месяцев, прошедших с кражи, в ломбардах часы с нимфой так и не появились. Наверно, тикают себе у самоеда в чуме. И их уже не вернешь. Потому их описание полетело в мусорное ведро.
Что у нас дальше? Пять икон в золотых окладах и с большим количеством драгоценных привесов внутри каждой. Украдены полгода назад в церкви Рождества села Булатово Боровичского уезда Новгородской губернии. С какого, интересно, бодуна губернская полиция решила, что грабители прибыли к ним из столицы? И их иконы следует искать питерской сыскной?
«Ну почему? Почему все пытаются свалить с больной своей головы на мою здоровую?» — размышлял Крутилин. «Такое количество драгоценностей, попади оно в Петербург, непременно бы открылось — на привесы люди жертвуют самое дорогое, самое ценное, оттого сильно приметное. Часто ли встретишь нитку розового жемчуга? Или золотое кольцо с голубым бриллиантом в четыре карата, украшенное гравировкой «Любимой супруге на день ангела»? Нет, пусть губернские сыщики дальше ищут сами. В ведро!»
— Только не сегодня. У нее ведь тоже праздник, — воскликнула Геля.
Оказалось, что тихонько вошла вслед за котом и стояла позади Ивана Дмитриевича, читая вместе с ним бумаги.
— У кого праздник? — не понял Крутилин.
— У украденной иконы «Рождество Христово».
— Хорошо, пускай еще полежит, — усмехнулся Иван Дмитриевич, доставая листок с описанием икон из ведра.
— И у нас с тобой тоже праздник, — напомнила Геля. — Надеюсь, помнишь?
— Как не помнить?
Ангелина обошла кресло, наклонилась к губам. Иван Дмитриевич нежно ее поцеловал. Задрав юбки, любимая уселась ему на колени.
— Что ты делаешь? — испуганно спросил он.
— Что обычно, — игриво ответила Геля, расстегивая Крутилину штаны. — Надеюсь, не против? Здесь мы еще ни разу…
— Но тут…
— Все давно ушли. А входную дверь с парадной лестницы я заперла. Ванечка, я так тебя люблю.
— А теперь давай наряжать елку, — предложила Ангелина, когда спустились к себе.
— Елку? Но я ее не купил…
— Что? — повернулась Геля и, дурачась, сжала кулачки. — И подарок мне не купил?
— Подарок купил. А про елку не подумал.
— И правильно сделал. Иначе пришлось бы наряжать две. Потому что я сама о ней позаботилась. Дворник с час назад ее принес и установил. Пойдем-ка в гостиную наряжать.
— Но для кого? У нас нет детей.
— А Рождество исключительно для детей? Я тоже хочу праздник. Хлопушек, игрушек, конфетти… Всю неделю до самого Нового года будем зажигать на елке свечи, а потом сидеть и любоваться, вдыхая аромат хвои и смолы.
— Вдвоем?
— Если хочешь, можем чиновников твоих позвать. Накроем стол, устроим праздничный ужин.
— Идея хорошая, надо обдумать.
Первым делом на макушку водрузили рождественскую звезду из золотой бумаги, потом развесили вокруг нее картонных ангелов.
— А «бомбы» куда? — спросила Ангелина, слезая со стремянки.
— Что еще за бомбы? — испугался Иван Дмитриевич.
Прасковья Матвеевна елку наряжала строго лаконично: десяток кукол на разноцветных шерстяных нитках, пяток орешков, парочка бонбоньерок с конфетами.
— Радость должна от молитв проистекать, а не от баловства, — внушала она сыну Никитушке.
Геля же в бумажной лавке купца Чернохвостова накупила все без исключений рождественские украшения: шоколадные «бомбы» с сюрпризами внутри (брошками и колечками), хлопушки с конфетти, дюжину посеребренных грецких орехов, новогодние фигурки из стекла, гипса и фарфора. А в милютинских лавках приобрела огромную корзину с желтовато-зелеными мандаринами и ароматно-румяными крымскими яблоками, которые также решила повесить на елку.
— А крестовину давай обложим «рождественской ватой», — предложила она Крутилину. — Смотри, она обсыпана блестками и будет искриться, словно снег под фонарем.
— Хорошо, — согласился Иван Дмитриевич.
— К Никитушке когда поедешь?
— Завтра.
— И что подаришь?
— Паровоз с заводной пружиной купил, а к нему дюжину вагонов. Хочешь покажу?
— Потом. А что Прасковье Матвеевне?
— Ничего. Хватит с нее. Тысячу в год ей отдаю.
— Не ей. Вашему сыну. Я как чувствовала, что ничего ей не купишь. Потому позаботилась сама. — Геля достала из комода книжку в красном шагреневом переплете с золотым тиснением «Календарь для всех сословий на 1873 год». — Очень ей пригодится. Тут и месяцеслов, и все праздники переходящие по датам указаны.
— Да ее ночью разбуди, она их без всякого календаря назовет. Зря только деньги потратила.
— Виновата я перед ней. Счастье у нее украла.
Из дома вышли в одиннадцать — Иван
