Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— И от меня Никитушке подарок передай, — Геля протянула маленький деревянный ящик, окрашенный в красный цвет.
— Нет, Прасковья твои подарки приносить запретила, — замотал головой Крутилин. — На Пасху такой скандал закатила.
— А ты не говори, что от меня.
— А что там внутри? — уточнил Иван Дмитриевич. — Если дарить, надобно знать.
— Подвижные буквы и знаки препинания. Это азбучный ящик для обучения грамоте. Из букв можно составлять слова и предложе-ния.
— Никитушке вряд ли понравится…
— Пускай обучается. Володя Тарусов в пять лет научился читать. А нашему уже семь, а он еще букв не знает.
Крутилина больно резануло слово «нашему» — Ангелина очень хотела детей, а он, как мог, сопротивлялся:
— Знаешь, как тяжело незаконнорожденным? — уверял он ее. — Все в них пальцем тычут.
— Так что, из-за предрассудков мне детей не рожать? — возмущалась любимая.
— Ну… мы что-нибудь придумаем. Как только во Франции волнения успокоятся, туда поедем. Говорят, там венчают не в церкви…
— А где?
— В полиции. Приходишь и говоришь: запишите нас мужем и женой. И все!
— А в России такой брак призна́ют?
— Не знаю, — честно ответил Иван Дмитриевич. — Надо у князя Тарусова спросить. Он юрист, должен знать.
Кухарка Степанида, служившая еще при Крутилине, от радости разве что на шею не бросилась:
— С Рождеством, Иван Дмитриевич!
Хорошо, что предусмотрительная Геля и для нее подарочек купила — клубок шерсти для вязания. Следом выбежал Никитушка:
— С Рождеством! С Рождеством!
Скинув Степаниде шубу, Иван Дмитриевич подхватил сына и подкинул к потолку.
— Осторожно, зашибешь, — прошипела вместо поздравлений Прасковья Матвеевна.
— А подарки принес? — спросил у отца Никитушка, тут же поставленный на ноги.
— А как же! Это тебе, это снова тебе, — Иван Дмитриевич доставал подарки из бумажного пакета, — а это маме.
— Опять от Гельки? — спросила сквозь зубы Прасковья Матвеевна, брезгливо оглядывая шагреневый календарь.
— Что ты? Самолично покупал.
— Икону в том поцелуешь? — усмехнулась бывшая супруга.
— Конечно, — вздохнул Иван Дмитриевич, решив, что грех в том невелик.
Иван Дмитриевич подошел к киоту и застыл как вкопанный.
— Что? Никак передумал? — снова усмехнулась Прасковья.
Крутилин, не отрываясь, смотрел на полку, на которой стояла икона «Рождества Христова». Судя по потрескавшемуся лаку, старинная. А согласно описанию, едва не выкинутому вчера в ведро, похожая на украденную в Булатово — в центре на красном ложе Богоматерь в черном одеянии, прямо над ней в окружении ангелов вол и ослик, смахивающий на коня; в левом верхнем углу спешат в Вифлеем волхвы с дарами; в правом — ангелы сообщают пастухам Благую весть; внизу под Богоматерью ее муж Иосиф Обручник и две служанки — у одной на руках младенец, вторая наливает воду в купель для его омовения.
— Так будешь целовать или передумал? — вопросила бывшая жена.
Иван Дмитриевич, перекрестившись на икону, прошептал молитву:
— Господи Боже, славься тот день, когда случилось Рождение Твое! Обращаемся мы, грешные, к Тебе за помощью и просим избавить нас от трудностей повседневных. Услышь молитвы наши и помоги обрести душевный покой и мир. Явись же к нам да помоги нам, к Тебе, Великому Спасителю, обращающимся. Аминь.
Взяв икону в руки, троекратно ее расцеловал, а затем повернул, чтобы осмотреть обратную сторону. Ведь главная примета расположена там — след от пожара в виде крупной груши. Есть груша! Значит, точно та самая, похищенная в Булатово икона. Но как она попала к его бывшей жене? Как бы поаккуратней ее расспросить?
— Маменька, маменька, я правильно сложил? — неожиданно для Крутилина Никитушка очень обрадовался азбучному ящику — вывалив на пол буквы, сразу начал собирать какое-то слово.
Неужели читать научился?
— На лавках так пишут? — спросил Никитушка, закончив труд.
Иван Дмитриевич повернул голову, поглядел на выложенное слово «ЛАВКА» и хлопнул в ладоши:
— Неужели грамоту знаешь?
— Нет! Просто запомнил рисунок.
— Надо ему учителя нанять, Прасковья…
— Рано. Пусть сперва молитвы заучит. А ты, верно, очень спешишь, Иван? Никита, что надо сказать на прощание?
— До свидания, Иван Дмитриевич.
— Какой я тебе Иван Дмитриевич? — улыбнулся, будто шутке, Крутилин, но про себя решил, что надо бы почаще бывать в прежней семье. Иначе сын его скоро позабудет. — Иван Дмитриевич я только для подчиненных. А для тебе — папенька.
— Так что у меня теперь два папеньки? — удивился мальчик.
— Как сие понимать?
— Модест Митрич тоже велит папенькой называть.
— Какой такой Модест Митрич? — обернулся к бывшей супруге Крутилин и только сейчас заметил, что и платье на ней новое из модного кашемира, и волосы убраны не под гребенку, как прежде, а в прическу, и легкий флер «Виолет де парм» в комнате витает.
— Один знакомый, — отвела глаза Прасковья Матвеевна.
В первый раз в жизни Крутилин видел ее смущенной.
— Ах, знакомый! И почему какой-то знакомый велит моему сыну именовать его папенькой?
— Модест Митрич предложение мне сделал. Я его приняла.
— Ты же Христовой невестой собиралась стать…
— И стану, когда время придет. Модест Митрич, в отличие от тебя, человек набожный, вместе с ним и пострижемся. Видишь, какую икону подарил? Старинная, очень ценная, семейная его реликвия.
— Познакомишь нас? — тут же спросил Иван Дмитриевич.
— В другой раз. Он… он в лавку ушел.
И опять смущение на лице.
— Врешь. Что ему там делать? Сегодня все лавки закрыты.
— Сказал, замки надо проверить.
— Маменька, вы же говорили, врать — большой грех, — напомнил Прасковье Никитушка. — А сами врете.
Иван Дмитриевич выскочил из гостиной и, не говоря ни слова, прошелся по квартире, распахивая двери и заглядывая в комнаты. Прасковья Матвеевна семенила следом:
— Что ты делаешь, Иван? Прекрати. Ты тут не хозяин.
— Вот когда квартиру будет оплачивать твой Митрич, я тут хозяйничать перестану.
Прасковья Матвеевна заняла оборону перед дверью в столовую.
— Ну-ка отойди. Отойди, — рявкнул на нее Крутилин.
Дверь открылась изнутри. Мужчины долго разглядывали друг друга. Модесту Митричу было под сорок, одет он был по-купечески, в короткий кафтан и плисовые[33] шаровары, заправленные в высокие сапоги. Волосы у него были редкие, каштановые с легкой проседью, борода, хоть и до груди, но аккуратно стрижена.
— Прасковья, представь-ка нас, — произнес, строго глядя Модесту в глаза, Иван Дмитриевич.
Ему, конечно, очень хотелось новоявленного «папеньку» задержать, доставить в сыскное и допросить не без пристрастия. Но пришлось сие желание сдерживать. Слишком уж пикантной была ситуация. Арестуешь, а потом в газетах пропечатают: «Начальник сыскной из ревности арестовал будущего мужа бывшей супруги». Да и злополучный Модест вполне может оказаться не скупщиком краденого, а введенным в заблуждение добросовестным покупателем.
— Модест Дмитриевич Верейкин, Иван Дмитриевич Крутилин, — выдавила из себя Прасковья.
Верейкин протянул руку, начальник сыскной ее пожал.
— Я вижу, — Крутилин указал на
