Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

— И где мне этого бедолагу искать? А вам, вернее, вашей Глашеньке, червонец пригодится…

— Восхищаюсь я вами, Иван Дмитриевич, — признался Яблочков в трактире, куда они с Крутилиным зашли после визита к Петрунькину.

— Тебе не восхищаться, учиться надо, пример брать. Чтобы, когда кресло мое займешь, не загордился, сострадание к людям не потерял. Ну, давай, за здоровье Глашеньки!

Домой на Кирочную Иван Дмитриевич приехал поздно, Никитушка уже спал. Перед Всенощной, как и положено, подкрепились кутьей с взваром. Надели валенки, шубы, шапки — и в церковь. Из-за газовых фонарей звезд на небе было не видать, но все равно на душе царил праздник.

Вернулись под утро, усталые, Иван Дмитриевич разговелся, графинчик водочки выкушал, да и Прасковья Матвеевна от рюмочки не отказалась.

— Ну что, спать? — предложил захмелевший Крутилин.

— Сперва давай свечки на елке зажжем и подарки разложим. Вдруг Никитушка раньше нас проснется?

Вчера, пока отпрыск с нянькой катались на горке, дворник внес в квартиру двухсаженную ель и установил ее в гостиной на крестовину. Прасковья Матвеевна украсила ее конфектами, орешками и игрушками. Перед приходом Никитушки дверь в гостиную закрыла на ключ, и как ни крутился сынок у замочной скважины, увидеть ель не смог.

Иван Дмитриевич аккуратно, чтоб, не дай бог, не устроить пожар, зажег свечи. Супруга принялась раскладывать на столике подарки:

— Няньке отрез на платье, дочке ее тряпичную куклу. Дворника пятеркой поздравишь, его детям купила лото. Кухарке тоже отрез, а ее сынку игрушечный вагончик конной дороги.

— Ух ты! — восхитился Крутилин.

Детство начальника сыскной было тяжелым и голодным, да и подобных игрушек в его времена не делали, деревянных солдатиков за счастье почитал. Поэтому обожал играть с сыном. Особенно в пожарную команду — Никитушка на каланче поднимал флаги, Крутилин трубил в дудку, по этому сигналу из ворот выезжал брандмейстер, за ним бочка с водой, а следом на телеге команда бравых пожарных.

— А лошадка где? — уточнил Иван Дмитриевич.

— На кухне спрятана. Яблочков твой явился, когда Никитушка уже с прогулки пришел. Не стала я гостиную отпирать, чтобы раньше времени не просочился. За печкой лошадка, сходи, при­неси.

Однако за печкой Иван Дмитриевич обнаружил лишь поварский нож, бесследно исчезнувший с полгода назад. Весь дом тогда обыскали, а вот, оказывается, где прятался.

— Не может быть, — воскликнула Прасковья Матвеевна, когда Крутилин вернулся с пустыми руками. — Сама за печь прятала.

Иван Дмитриевич сходил с супругой, чтоб та убедилась.

— После Яблочкова кто-нибудь приходил? — спросил он Прасковью Дмитриевну.

— Трубочист.

— Ну-ка опиши его…

— Обычный старичок. Сказал, что наш трубочист пневмонию подхватил, а он вместо ­него…

— На кухню заходил?

— А как же.

Крутилин в исступлении бил ногами в дверь. Потому едва не упал, когда ее открыли. Отодвинув Феклу, Иван Дмитриевич, с револьвером в руке, прыжком проскочил через сени и ворвался в светлицу. Но там лишь полная луна из окошка тускло освещала пустой стол да теплилась в красном углу лампадка.

— Где? — накинулся Крутилин на хозяйку, которая вошла за ним.

— Кто? Васечка? Неужто сбежал?

— Минай где? Говори, сволочь. — Начальник сыскной замахнулся на Феклу.

— Сына забрал, теперь за мужем явился? Меня заместо их арестуй, все одно помирать.

— Было бы за что, непременно. Но твои грехи давно не подсудны.

Фекла в юности промышляла проституцией, не брезговала и карманы у подгулявших клиентов почистить. Однако, когда сошлась с Колударовым, промысел свой забросила.

— Миная-то за что? Еле на ногах стоит…

— То-то я смотрю, его дома нет. Говори где, иначе твоему Ваське колени прострелю.

— У зятя с дочкой празднует.

— Адрес?

— Провожу, сам не найдешь.

Старуха оделась, они вместе поехали в Полюстрово.

Свет в избе не горел, однако тарабанить в дверь Фекла не позволила, «внуков разбудишь», постучала замысловатым сигналом, ей сразу открыли. Иван Дмитриевич вошел, получил подсечку и оказался на полу. Руку, в которой сжимал револьвер, придавили сапогом, выстрелить не удалось.

Диспозиция была отвратительной: сверху восседал зять Колударова Пахом, здоровенный детина с запахом чеснока изо рта, Минай расположился на лавке, направив на сыщика его же револьвер, дочка Колударовых Еликонида отпаивала чаем заходившуюся кашлем мать.

— Крутилина извозчик дожидается, — сообщила Фекла, когда приступ ее отпустил. — Надо бы и его в дом, вместе их порешить…

Крутилин, даром, что в шубе, похолодел:

— Минай, ты же не гайменник…

— Всякое случалось, Иван Дмитриевич, — загадочно произнес Колударов.

— Апостолу Петру от меня поклон, — прошипела Крутилину Фекла. — Скажи, что и сама вскорости пожалую.

Иван Дмитриевич материл себя, как извозчик кобылу. Как глупо он попался! А все потому, что графинчик употребил, пьяному, как известно, море по колено. Трезвым бы в разбойничье логово он в одиночку не полез.

Как же ему остаться в живых?

— Минай, погоди, я ведь по делу пришел, — произнес Крутилин, глядя в ствол собственного револьвера.

— Ага, по делу, арестовать хотел, — встряла Фекла.

— Помолчи, — цыкнул на нее муж. — Говори, Иван Дмитриевич.

— Твоя взяла, Минай. Отдашь лошадку — отпущу Ваську.

— Какую лошадку? — взвилась Фекла.

— Пьян он, мамаша, — пояснил Пахом. — Несет как от матроса.

— Себя понюхай, — огрызнулся Крутилин.

— А ну, цыц, — оборвал всех старик Колударов и уточнил у сыщика: — И когда отпустишь?

— В полдень будет здесь.

— А лошадку, значит, сейчас хочешь получить?

— Так Никитушка проснется, а под елкой пусто… Как у тебя руки-то не отсохли? У дитя игрушку украсть!

— По-твоему, Рождество лишь для твоего сынка? А мой пущай в вонючей камере клопов гоняет?

— Твой сын — грабитель.

— А твой кем станет, когда вырастет? Особливо, ежели без батьки придется расти? — Старик взвел курок.

— Ты чего, Минай? — опешил Крутилин.

— Стреляйте, папаша, — поддержала отца Еликонида. — Васька нам ни к чему, одни от него неприятности…

— Ах ты, кошка драная, — схватилась за кочергу Фекла.

— Сядьте, — гаркнул на женщин Минай. — Сядьте и заткнитесь. Ваську надо спасать.

— Так что, по рукам? — спросил Крутилин, переводя дух.

— Не совсем. Меняться по-моему будем. Васька против лошадки. Через два часа на Семеновском плацу.

— Не получится. Никак не получится. Следователь должен бумаги подписать. А он спит, точно спит, вместе на Всенощной стояли.

— Так разбуди. Что не сделаешь для счастья ребенка?

— Иван Дмитрич, — верещал Васька, — пожалейте, причиндалы отморожу.

Крутилин заставил его спустить штаны, чтобы не сбежал. Стрелять-то в него нельзя. Мертвым он для обмена непригоден.

Где же Минай?

— Повернись, — раздалось сзади.

Ага! В сугробе прятались. У Пахома в руках лошадка, у Миная — револьвер. Его, Крутилина, револьвер. Не раз спасал ему жизнь, а вот сейчас опять нацелен на него.

— Пускай Васька идет к нам, — велел Минай.

— А лошадка ко мне, — велел в ответ Иван Дмитриевич.

Пахом понес ее на вытянутых руках. На полдороге, встретив Ваську, поставил игрушку, обнял родственника, помог надеть штаны, развязал руки. Вместе двинулись к Минаю. Когда отошли на безо­пасное расстояние, Крутилин подошел к лошадке.

— Револьвер-то вернуть? — крикнул ему издалека Минай.

— Буду благодарен.