Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— Внешность нападавшего не разглядели? Может, особые приметы?
— Ой, простите, хотел с того начать. Но пребываю в таком волнении… У него мизинца не хватает на левой руке.
— Что ж молчали? — Крутилин два раза дернул за сонетку.
Буквально через секунду — сыскная занимала весьма скромное помещение в Адмиралтейской части — в кабинет зашел делопроизводитель.
— Дело Колударова. Живо, — велел Крутилин.
— Старшего? — уточнил подчиненный.
— Младшего, — рявкнул Иван Дмитриевич.
Поиски заняли минут десять. На подшитом к делу фотографическом портрете Петрунькин опознал нападавшего. Крутилин снова дернул за сонетку, теперь не два, а всего лишь раз, и в кабинет зашел чиновник для поручений Яблочков.
— Пора тебе размяться, Арсений Иванович. Бери двух агентов, только обязательно с револьверами, и лети в Пески. Задержишь там сего голубчика. — Крутилин указал на фотопортрет.
— Адрес?
Крутилин пролистнул дело. Адрес почему-то не указан. Как выглядит дом, Иван Дмитриевич помнил, но вот улицу и номер, хоть убей:
— Сам покажу.
Крутилин велел агентам обогнуть старый одноэтажный домик и занять позицию на задворках — младший Колударов прыток: и с чердака способен сигануть, и через окно выбраться. Сам же в сопровождении Арсения Ивановича прошел к двери и постучал. Им открыл плешивый старик, одетый в рубаху навыпуск и старые с дырками портки.
— Никак Иван Дмитриевич? — спросил он, заслоняя ладонью яркое зимнее солнце.
— Не ждал?
— А в честь чего? Для сыскарей я ужо помер. Давно на пенсии. Только не платят ее почему-то. Хе-хе…
Когда Минай Колударов в силе пребывал, зарабатывал на жизнь грабежом. Да столь ловко, что на каторгу так и не попал. Когда же по возрасту от лихих дел отошел, эстафету перенял его сынок.
— Поговорить надо, — заявил Крутилин.
— Ну говори, только, не обессудь, слышу плохо, через слово.
— В дом пошли…
— Не прибрано, старица моя болеет…
— А Васек вам на что?
— Кто-кто?
— Васек.
— Значит, и у тебя с памятью беда. Я-то думал, у одного меня расстройство. Ты ж, Иван Дмитриевич, Ваську в арестантские пристроил. Неужто забыл?
— Вышел уже.
— Вышел? Счастье-то какое. Феклушка, Васечку отпустили!
Тут у Крутилина терпение закончилось:
— Хватит, Минай, кончай балаган. Пошли в дом.
А Яблочков для убедительности сунул в бок Колударову револьвер.
— Сплошное нарушение правов, — пробурчал тот, однако посторонился.
Из светлицы раздался старушечий голос:
— Кто к нам? Дохтор?
— Крутилин, — громко крикнул ей Колударов.
Супружница от такого известия раскашлялась.
— Говорю, больна, а ты не веришь. Чахотка у Феклы, — горестно посетовал хозяин дома.
Через сени прошли в светлицу. Старуха лежала на печи, из-за кашля даже не поздоровалась.
— А ну, спустись, — скомандовал ей Крутилин.
— Пожалейте умирающую, господин начальник. Али вы нехристь? — заступился за супругу Колударов.
— Ты на жалость мою не дави, — посоветовал ему Иван Дмитриевич. — Скажи лучше, где Васек, тогда от Феклы и отстану.
— Знать того не знаем, — ответил Колударов, не отводя глаз от сверлящего его взглядом Крутилина.
Яблочков подошел к печи, схватил старуху за тощую руку:
— Спускайся вниз.
Та, не переставая кашлять, спустила ноги, накинув платок на плечи.
— Возьми ухват, привстань на табурет, пошевели им поглубже, — приказал Арсению Ивановичу Крутилин.
— Никого, — доложил Яблочков, в точности исполнив поручение.
— Что я говорил… — начал было Колударов, однако начальник сыскной его оборвал:
— Заткнись. — И на Феклу прикрикнул: — И ты, дура, заткнись со своим кашлем, не то пристрелю…
Старуха в ужасе замолкла. Зато храп, что чудился Крутилину с самого входа в дом, стал слышен отчетливей. Только вот откуда раздается?
— Подпол, — понял Яблочков.
Сыщики огляделись. Пол настелен из длинных досок. Где же лаз?
— Сундук, — догадался Арсений Иванович и ремингтоном указал на него. А Фекла неожиданно обеими руками вцепилась в его оружие. Яблочков растерялся — если бороться, так и пристрелить недолго. Или старуху, или себя.
Крутилин достал револьвер и приложил к голове Миная:
— Фекла, не дури.
— Отпусти, — вторил ему Колударов. — Видать, такая у Васьки судьба. Не успел выйти, как идти опять.
— В этот раз на каторгу его упеку, — пообещал Крутилин. — Потому что совести у Васьки нет. Последнее отымает. Да у кого? У умирающего ребенка!
— Молодой потому что, аще без понятий, — согласился Минай.
— Отодвинь сундук и вели выходить.
Васек, пошатываясь из стороны в сторону, вылез, спьяну полез к Крутилину целоваться. Его отец сел на сундук и обхватил голову руками. Старуха принялась собирать сыночка в казенный дом. Тот, глупо улыбаясь, пытался ее успокоить:
— Не волнуйтесь, маманя, не впервой. Примут как родного.
Яблочков обыскал негодяя. Из похищенных шести рублей остался один.
Крутилин вытащил из бумажника червонец с полтинником и протянул Яблочкову:
— Я с агентами доставлю арестованного, а ты езжай на Староневский. Лавку Тышова знаешь?
— Где игрушки?
— Ага! Купишь там машинку швейную и лошадку красненькую…
— Парнокопытное Никите Ивановичу предназначено? — предположил Арсений Иванович.
— Как ты догадлив! Лошадку отвезешь на Кирочную. Только поаккуратней, чтоб Никитушка не увидел. А машинку доставишь в сыскное, вечерком Петрунькину занесем.
Младший Колударов усмехнулся:
— Поцарапать ее не забудь. Фраерок траченую хотел.
Крутилин не сдержался, врезал так, что Васька упал.
Вечером опять бумаги, опять посетители. Последним вошел старик Колударов.
— Чего тебе?
— Хошь на колени встану?
— Что я тебе, икона? Говори, зачем пришел. Только быстрей.
— Отпусти Васечку. Клянусь, больше о нем не услышишь.
— В монахи пострижешь?
— В монастыре Васечке делать нечего, плохо у него с послушанием. Строго-настрого ему запретил шалить до отъезда. А Василию хоть плюй в глаза, все божья роса. Послал вчера за лекарством, а он решил деньжат срубить по легкой… Из-за чертовых шести рублей теперь мать угробит. Не поедет она без него.
— Куда не поедет?
— В Крым. Дохтора говорят, только там Фекла поправится. Отпусти Ваську, Иван Дмитриевич. А я твоему терпиле тиснутые алтушки возмещу. И сверху подкину. А тебе барашка зашлю…
— Еще слово, рядом с Васькой посажу…
— Черствый ты человек, Иван Дмитриевич. А ведь и у тебя сынок подрастает, — сказал в сердцах Колударов, выходя из кабинета.
Коллежский регистратор Петрунькин тоже попытался плюхнуться на колени, но и ему Крутилин сделать этого не позволил. А уходя, сунул несчастному червонец, чтобы с долгами рассчитался — судя по обстановке в полуподвале, заложил он все, что только мог.
— Нет, не приму. Вы небось жизнью из-за меня рисковали. Это я вас должен благодарить…
— Не от меня деньги, — соврал Иван Дмитриевич. — От юнца без мизинца. Как услышал про вашу дочь, стыдно стало, попросил передать…
— Вы вернули мне веру в человечество, Иван Дмитриевич, — обрадовался Петрунькин, принимая красненькую. — До вчерашнего вечера был уверен, что все на свете люди добры и совестливы. И только ужасные обстоятельства толкают некоторых из них на преступления. Однако, пережив ограбление, озлобился и засомневался. Теперь понимаю, что был не прав…
Крутилину очень хотелось возразить. Мол, а ваши обстоятельства разве не ужасны? Почему тогда сами не промышляете на большой дороге? Однако сдержал себя.
Петрунькин нагнал сыскарей на улице:
— Извините. Вынужден червонец вернуть. Принять его не могу. Вдруг заработан нечестно?
