Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов
Вообще, ту первую галерную зимовку отличала особая первопроходческая экзотика и оригинальность. Ежедневно в нашем бетонном корабле что-то менялось и прибавлялось, и казалось, что это прибавляется к тебе лично. Все жалели тратить время на сон и, как бы поздно ни заканчивали со своей домашней работой, находили ещё два-три часа, чтобы пошататься по бездонным трюмам Галеры, которая на это время будто превращалась в вагон поезда с командировочными сослуживцами, что в дорожном возбуждении до глубокой ночи барражируют из купе в купе, никак не насытясь общением друг с другом.
По-своему решён был и детский вопрос. Почин ему положил Адольф. Стесняясь занимать вдвоём с падчерицей двухкомнатную квартиру, он предлагал двенадцатилетней Анюте в своё отсутствие приглашать с ночёвкой её подружек и сам не заметил, как вторая комната в квартире превратилась в настоящее девичье царство.
— И что мне с этим курятником делать? — пожаловался он Воронцу.
— А что ты хотел бы делать? — сочувствующе спросил его Пашка.
— Нет, всё, в общем, бывает даже ничего, но иногда такое количество децибелов от их воплей и музыки, что хоть из дома беги.
— Если не жалко, отдай Анюту моей Катерине на перевоспитание.
Сказано — сделано, Дрюню, который ещё летом вернулся на остров, на неделю отправили жить к Севрюгиным, а Анюту подселили к Катерине. После безалаберного отчима попасть в семью, где все говорили вполголоса и царил строгий регламент, было для разбалованной девчонки серьёзным испытанием. Потом такие же недельные уроки она получила и в других зграйских семьях. Никто её ни к чему особому не приучал, никаких нотаций не читал, просто показывали иные семейные отношения, где мужчины постоянно чем-то заняты, а женщины никогда не ходят в расхристанном виде, и этого одного было достаточно, чтобы вызвать в ребёнке стремление к подражанию.
— Ну и как теперь с децибелами? — поинтересовался через месяц Пашка у Адольфа.
— Ровно вполовину меньше, — довольно признался тот.
Ну как было после такого успеха не ввести это правило в нашу повседневную жизнь. Вскоре уже практически все галерные дети воспитывались сущими цыганятами: неделю ночуют в одной квартире, давая родителям вволю помолодожёнить, неделю — в другой, вроде и при родителях, а вроде и без них. Причём это было коллективное воспитание не столько даже детей, сколько самих взрослых — при посторонних детях особенно не поскандалишь и в трусах по квартире не походишь. Детям тоже было так сподручней вполуха постигать мир взрослых и сафарийские неписаные законы. На школьной успеваемости это скорее сказывалось в лучшую сторону, чем в худшую, — у чужого дяди и тёти не очень-то пофилонишь с домашними заданиями.
Для тех, кому не совсем по нраву была такая воспитательная программа, тоже нашёлся подходящий выход. Вместе с двух-трёхкомнатным пристанищем каждый из новосёлов получил персональный склад в галерных подземельях. Предполагалось таким образом всех сафарийцев сделать хранителями части общих богатств всего Фермерского Братства. Пока эти склады пустовали, хозяева превратили их в свои служебные кабинеты. Пашка недаром называл архитектуру самым невидимым и надёжным способом управления людьми. Вот развёл он по разным углам служебный кабинет и спальню, и родная, выстраданная квартира тут же превратилась в «женскую половину», куда посторонним мужикам путь был заказан. Пожалуйста, вот вам отдельная комната для мужского общения, там и собирайтесь. Но так же и женщинам особенно не рекомендовалось врываться лишний раз в служебный офис своего мужа.
Оценили мы эту ситуацию, правда, не сразу. Нужно было всю зиму провести, удирая каждый вечер от музицирующих детей, чтобы уже к лету со всем усердием взяться за обустройство своего главного помещения — служебного кабинета-салона, наполняя его телевизорами и музыкальными центрами и по-новому оценивая возможность пребывать там в чисто мужской компании под кружку-другую фирменного сафарийского пива.
Но даже без кабинета у нас у всех было куда отправиться по вечерам. Стоило спуститься из своего пентхауса вниз по подъездной лестнице, как ты попадал прямо на Променад — широкий, на всё шестиметровое перекрытие, коридор третьего, Студийного этажа. Сперва планировалось его в два раза сузить ради лишних помещений, но вся прелесть Променада оказалась именно в ширине, чтобы малышне было где играть в непогоду, а взрослым использовать как один большой вечерний будуар.
Отсюда двери вели в музыкальные классы, тренажёрный зал, библиотеку, радиоузел, бильярдную, сауну, аполлоновскую видеостудию и гостевые каюты.
Второй этаж получил название Женского за свои дамские рабочие места: хлебопекарню, швейное ателье, прачечную, парикмахерскую, буфет, детский сад, медпункт, два магазинчика.
Первый, Котельный этаж, отделённый от второго двойным перекрытием, был самым неинтересным, хотя здесь шла основная галерная работа и один за другим вступали в строй производственные цеха: мебельный, кирпично-гончарный и механический. Да в глубине имелись бункеры для топлива и сырья. Тут рядом с чудо-печью Шестижена находили себе пристанище истинные огнепоклонники — любители распить втихаря бутылочку огненной воды.
Всю эту махину вдобавок пронизывали три световых зеркальных колодца, позволяя проникать солнечным лучам даже в часть помещений котельной, отчего у любого новичка возникало впечатление о нашей симпатичной общаге как о сложнейшем и запутанном лабиринте.
Однако первоначально, когда всё это стояло без всякой начинки, то своими голыми бетонными стенами больше напоминало природную пещеру, чем рукотворное сооружение. Ибо во вторую симеонскую зиму мы вступили, имея почти всё: жильё, работу, еду, развлечения. Не хватало только самого главного — денег, так как все вступительные взносы дачников были давно исчерпаны. И от этого вся жизнь в Галере уже к ноябрю стала приобретать некие призрачные черты. То есть все как бы ударно работали, ставили себе зачётные трудочасы, но денег за них никто не получал и не мог получать в принципе, потому что это было обслуживание своих собственных нужд. Половина окон стояли забитыми фанерой и тряпками, вместо мебели — топчаны и полки, не хватало элементарной посуды и постельного белья, не говоря уже о холодильниках и телевизорах, доедались последние продукты дачного урожая. Рассматривался даже вариант пустить под нож всю нашу зимующую живность, но это могло лишь на два-три месяца оттянуть полную катастрофу Сафари и никакой пользы не принести.
— А что будет, если пару дачников потребуют выхода из Сафари
