Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

— А в чём здесь будет смысл? — как всегда, оппонировал Заремба.

— Будем изыскивать неучтённые резервы соцсоревнования, — со своим коронным прищуром отвечал ему Пашка.

И с 1 января 1986 года Сафари проснулось при новом общественном строе, при еженедельных римских консульствах. Чтобы дать возможность приходящим дачникам пахать у нас по выходным, раз и навсегда был установлен сафарийский выходной день — понедельник, после которого в шесть утра во вторник очередное командорство в Сафари становилось на вахту и ровно через неделю сдавало её следующей смене. При незыблемости сафарийской верховной власти такой подход стал лучшим громоотводом как командирским закидонам зграи, так и бунтарским поползновениям низов, не давая им из-за краткости срока выделить из своей среды реального лидера. Ведь в отличие от Пашки ни я, ни Аполлоныч, ни даже Севрюгин даром предводительствовать не обладали.

— У каждого из вас за спиной по пятнадцать мужиков — ну и действуйте, — гнул своё Воронец, — дайте им тоже пораспоряжаться. Дело рождает таланты, а не наоборот.

Начали с компьютерной газеты и хлебопекарни. Потом возникла смена команд на производстве. Каждое командорство, встав у руля, стремилось блеснуть, то изготовив какое-нибудь суперкресло или партию особого кваса, то смастерив невиданные дверные ручки или освоив новый фасон матерчатых сумок. Особое соперничество шло по обеспечению нашего выходного понедельника развлекательной программой, хоть на полградуса отличающейся от предыдущего понедельника. Принцип ротации соблюдался и в самом командорстве: во-первых, чтобы внести разнообразие для всех, во-вторых, выявить настоящее призвание из самых робких и застенчивых.

Получался целый анекдот: в то время как по всему Союзу соцсоревнование превращалось в предмет злых насмешек, у нас оно расцветало всеми цветами, какие только могли быть в нём изначально заложены. Правда, впоследствии перемена рабочих профессий была упразднена, а недельные консульства стали двухнедельными, чтобы был лучше виден результат твоего командования, но принцип сменяемости временного верховодства сохранялся много лет.

Прав оказался Пашка и насчёт честолюбцев. В каждом командорстве быстро выдвинулись свои организаторы и зачинатели новых идей. Вот когда галерникам пригодились их служебные кабинеты, чтобы собираться и без помех всё решать. Впрочем, засиживаться там не получалось, никому не давала зажиреть наша почасовка, когда рабочие часы ставились всем лишь за конкретную работу, а не за сидение на совещании. Ежемесячно закрытым опросом галерники называли «лучшего по должности», за что тот в дальнейшем чаще получал возможность на этой должности покомандовать. То есть, не отсекая неудачников, поощряли и начальников-самородков.

К Совету четырёх благодаря такой перестановке перешла, кроме законодательной власти, ещё и роль Верховного суда, выносящего свой окончательный вердикт в любых спорных ситуациях. Причём это не было мелочным вмешательством во внутренний хозяйственный спор — тут хватало власти одного командора, — а действительно судилищем по главным вопросам сафарийской жизни.

Так, некое семейство Замятиных вздумало воспитывать свою трёхлетнюю дочку по вычитанной из книг системе закаливания. Как там у них шли дела с этим в Лазурном, мы не знали, но у нас это выглядело достаточно по-садистски. Ребёнок орёт на всю квартиру, а они его обливают в ванне ледяной водой. Пашка раз сделал предупреждение, второй, потом говорит: давайте-ка, ребята, с вещами на выход.

— Это наш ребёнок и наша личная жизнь, — попробовал возражать Замятин-муж.

— А это наше Сафари и наше нежелание иметь вас рядом, — отвечал на это главный командор.

— Но нам некуда идти.

— Вот вам двенадцать тысяч рублей, что числятся за вами, вот вам дом в Симеоне, в котором вы можете временно перекантоваться, а вон паром, на котором можно ездить и искать жильё и работу на материке.

На том с Замятиными и расстались, поразив всё Сафари не столько изгнанием, сколько фактом воплощения зачётных денег в реальные рубли и их возвращения.

В другой раз случился запой у нашего лучшего мебельщика.

— Ты тоже давай собирайся с вещами на выход, — сказал ему Аполлоныч.

— А не имеете права, — отвечал забулдыга. — Может, у меня отпуск такой: два раза в год по две недели. Никто в мире не может указывать, как именно человеку проводить свой отпуск.

— Пускай государство с тобой нянчится, а мы нянчиться не будем.

— А слабо меня посадить на губу? — нимало не смущался мебельщик.

— То есть как? — не понял барчук.

— Галера — это корабль, а на корабле всем распоряжается капитан. Так как вешать меня на рею за пьянку будет западло, то посадить в якорный ящик в самый раз. Если вы все хотите иметь своё, то имейте и свою собственную гауптвахту.

Давно мы не видели, чтобы Пашка так смеялся, когда Аполлоныч в лицах передал ему этот разговор.

— И насколько, он считает, мы должны посадить его на губу?

— Запой у него был неделю. Ну, наверное, на столько же и на губу.

— Передай: на губу он пойдёт на две недели и будет две недели оплачивать услуги своего непосредственного караульщика, — распорядился Воронец.

К нашему великому изумлению, мебельщик эти условия принял, и в Галере на две недели была учреждена собственная гауптвахта в одном из бункеров котельной.

Жизнь в многолюдном общежитии, да ещё разделённом на конкурирующие командорства, внесла заметные перемены и в быт самой квадриги. Как-то сами собой ушли наши прежние зграйские семейные посиделки. Все вместе встречались теперь только по большим праздникам, по будням если и собирались, то уже отдельно: женщины — себе, мужики — себе. Каждый был всё больше занят своим.

С получением бандитского общака сафарийское производство быстро стало развиваться. Мы постепенно заполнили свои цеха оборудованием и добились того, что с фронтом работ для любого числа желающих у нас не было никаких проблем. В какое бы время к нам кто ни приехал, уже через пятнадцать минут он мог, переодевшись, приступать к той или иной работе.

С теми, кто хотел у нас просто развеяться, отдохнуть, Пашка изящно разделался нехитрой манипуляцией с цифрами. В один прекрасный день все внутренние галерные расценки за одно и то же стали двух видов: льготные и высшие — в три раза дороже льготных. Два буфета: льготный на втором, высший на третьем этаже, два разных сеанса в видеозале, по два сеанса игры на бильярде и в настольный теннис, мытья в сауне и игр на компьютере. Какой хочешь, такой себе сеанс и выбирай. Естественно, все сперва пользовались только льготными услугами. Все, кроме зграи. Не только себе и жёнам, но и своим детям мы запретили посещать всё дешёвое.

Наверное, если бы с этими льготами