Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов
То равенство оплаты между сантехником и академиком, которое год назад казалось совершенно фантастическим, было внедрено в Сафари как самое естественное явление. Более того, так как всё основывалось на самом интенсивном вкалывании за одинаковую, согласно своему разряду плату, то те, кому было слишком тяжело на бетоне или кирпичных работах, сами устремились в эти самые сторожа и уборщицы или искали какую другую незанятую нишу применения своим способностям.
— Это потому, что никто пока практически не получает на руки живых денег, — скептически утверждал Заремба.
Конечно, больше всего нас интересовало, что скрывается в голове Воронца под провозглашенным новым качеством жизни.
— Всё очень просто, — объяснил невеждам Пашка. — Долой лозунг «Сначала построим, а потом будем украшать», да здравствует лозунг «Строим и украшаем одновременно».
И с наступлением тепла треть рабочей силы была брошена на это украшательство. За зиму мы успели обжечь полмиллиона кирпичей и четверть миллиона керамической плитки, и теперь все они пошли на облицовку галерного фасада. Её единый корпус изначально был разбит Пашкой на двенадцать вертикальных торцов с разного размера окнами, лоджиями, балкончиками и эркерами. В шлакобетоне это выглядело крайне неприглядно, но едва эти торцы стали облекаться в кирпичи, плитку, крупную гальку и просто дикий камень всевозможных оттенков, как всё начало вытанцовываться совсем иначе. Единый корпус Галеры превратился в дюжину отдельных зданий, пристроенных друг к другу, казалось, на протяжении многих лет, этакая намеренная разностильность, невинная архитектурная обманка, разом отодвигающая момент рождения Сафари на несколько десятилетий назад.
Преображению подверглась и вся пригалерная территория. Возводились ажурные беседки, торговые павильончики, альпийские горки, в нарядный бульвар обустраивалась часть Дороги в никуда, от галерного входа потянулись лучевые дорожки в сторону пляжа, а на перепадах высот намечены живописные террасы будущего дендрария, которые мы усиленно засаживали завезёнными с материка деревьями и кустами. Заполненный водой овраг на Сафарийском ручье был расширен до размеров приличного пруда, от которого в разные стороны потянулись извилистые каналы. Особенно много внимания уделялось детским игровым площадкам и гладкому дорожному серпантину для гуляний с детскими колясками.
Да и то сказать, у нас вообще с той весны начался настоящий демографический бум, по одному-два дитяти нарождались каждый месяц, в том числе и в зграе: то у Аполлоныча очередной сын, то у меня очередная дочь. Но рекордсменом в этом смысле был Адольф.
Год навояжировавшись по Союзу, вернулась к нему беременная на шестом месяце чужим ребёнком законная жена Света Свириденко. Адольф встретил её аналогичным сюрпризом, предъявив свою новую сожительницу из симеонских раздельщиц рыбы, и тоже беременную. Между тем падчерица настолько сдружилась с этой сожительницей отчима, что на родную мать за её предательство и смотреть не хотела. Свою первую ночь в Галере Света провела в гостевой каюте Галеры, да там надолго и застряла. Иногда туда к ней в гости из квартиры отчима спускалась родная дочь, время от времени заглядывал и Адольф, проявляя редкую снисходительность и не торопясь ставить штамп о разводе в свой паспорт.
Удивительно, но такое положение устроило практически всех. Адольфа — потому что приковывало к нему всеобщее внимание, обеих жён — потому что знали, что лучше мужа пустячными разборками не беспокоить, иначе может и кулаки в ход пустить, квадригу — что было прибавление сафарийского семейства, а не убыль, прочих галерных мужиков — как эталон укрощения много себе позволяющего бабья, а женщин — как ужастик, который они тоже могут получить в свою жизнь.
Долгое время, правда, многие ожидали какого-либо взрыва в Адольфовом семействе, вместо этого уже к лету обе жены родили по здоровому малышу, и Вера, новая сожительница Адольфа, принародно объявила, что Света снова может пускаться в бега, её младенца она вырастит точно так же, как своего. Естественно, что после таких слов гулящей жене бежать уже не было никакого резона. И первый официальный сафарийский двоежёнец Адольф мог со смехом всех троих своих детей величать родными если не по крови, то по поддельному способу жизни.
— А тебе не кажется, что этот наш красавец Казанова закладывает мину в сам принцип сафарийской семейственности? — спрашивал Вадим главного командора.
— Ну и закладывает, ну и что? — отвечал ему Пашка.
— А если у них дойдёт дело до развода?
— Пойдут с вещами на выход.
— А ты Адольфу уже об этом говорил?
— Если ему сказать, то он как раз развод и устроит.
— А как с вещами на выход, если он у нас прописан? — уточнял доктор.
— Он прописан в Симеоне по улице Первомайской, семнадцать. Там пусть и остаётся, — рассудил Воронец.
— Кстати, меня многие спрашивают, будем мы их прописывать в Галере или нет. Наша сказка про садовое товарищество в четырёхэтажном доме рано или поздно лопнет.
Это действительно могло стать серьёзной проблемой. Пока стройка была не закончена, ещё получалось как-то отговариваться её дачным статусом, но уже имелись дачники, которые жили и работали только в Галере, а их формальная прописка в других местах могла закончиться судебным разбирательством. Поэтому, хорошо всё взвесив, Воронец с Севрюгиным пришли к выводу, что всех наших дачников необходимо обеспечить вторым жильём, чтобы можно было в случае разрыва отношений безболезненно от них избавляться. Отныне всякий продаваемый в Симеоне или в Лазурном частный дом покупался и оформлялся на кого-нибудь из галерников — за их счёт, разумеется.
— Да у нас нет таких денег! — первое, что они говорили.
— А ваш дачный взнос? На него и покупайте, — поясняли мы.
— Тогда, значит, галерная дача нам уже не принадлежит?
— Принадлежит, но уже в кредит. Ещё десять тысяч зачётных рублей, и она снова ваша.
— А зачем он нам, этот лазурчанский дом, вообще? — роптали отдельные «счастливцы».
— А у нас дачное товарищество наоборот, — отвечали зграйщики. — На даче мы живём, а основной дом становится дачей.
— Это значит, если что, вы нас туда в ссылку, как Замятиных? — допытывались самые ушлые из них.
— Именно так. А вы не подставляйтесь, и всё будет тип-топ.
— А как же с нашими правами человека и уверенностью в завтрашнем дне?
— Между прочим, даже в хвалёной Европе если все жильцы большого
