Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

Возможно, на каком-то этапе захотят соскочить с моего поезда, но побегают, побегают и непременно вернутся обратно. Стерпят и любую иерархию, если твёрдо будут убеждены, что за каждым поворотом их ждёт очередная вкусная морковка. А как следует вкусив наркотика большого успеха, примут и дозированную порцию мелких неудач. И себя же ещё будут в них обвинять. Словом, с любовью всё ясно.

А страх?.. Чего именно? Физического наказания? Вряд ли. Это забава для юристов и уголовников. Напротив, с любого твоего единомышленника и пылинка не должна упасть. При культе Удачи страх может быть только один — бояться быть выключенными из общей тотальной Удачи. Этого должны страшиться больше всего.

Ну и конечно, время от времени необходимо удивлять их поступками не общественными, а личными. Причём чем меньше в этих поступках будет логики, тем лучше.

Глава 4

Аттракцион

Муню хватились лишь на третий день. Сначала предполагалось, что он отправился в поисках приключений в женскую общагу Симеона и там как следует загулял. Потом стали думать, что он, не сказавшись, поехал в Артём навестить замужнюю сестру. И только на пятый день на остров прибыло двое пожилых дядечек искать концы столь внезапного исчезновения своего братана. Опрашивали наших дежурных вахтёров, заходили в командорские кабинеты, с пристрастием допросили вернувшегося из командировки Адольфа. Последний был чист, нашлось полдюжины свидетелей, которые в злополучную ночь плыли с ним на пароме в Лазурный и видели, как он оттуда пересел на владивостокский буксир.

На наше счастье, в ту ночь на вахте дежурил якутский дед Гуськов, который хоть и видел, как мы с Аполлонычем выводили из Галеры Муню, но через пять дней уже начисто забыл об этом. Один из дядечек в прошлом был следователем прокуратуры, однако и он не смог зацепиться за что-либо существенное. В конце концов, Муня был не той фигурой, из-за которой людям загоняют под ногти иголки, и дело потихоньку спустили на тормозах. На острове было достаточно обрывов, с которых по пьянке можно было свернуть себе шею, поэтому посчитали, что рано или поздно раздутое тело где-нибудь да всплывёт. Но оно не всплывало, и в головы качков вкралось пока ещё не очень определённое чувство опаски перед Галерой, где без следа могут так запросто исчезать их подельники.

На кого угодно могли подумать, но только не на отца четырёх детей, спокойными, чуть насмешливыми глазами взиравшего на это самостийное расследование. Даже у тех, кто видел Пашку во время боксёрского матча, мнение о нём как о насквозь интеллигентном человеке, который всегда ищет лишь словесный выход из любого конфликта, было непоколебимым.

Ни о чём не догадывался и вернувшийся с Большой земли Севрюгин. Мы с Аполлонычем ничего ему не стали сообщать, щадя его сверхщепетильную честность. Не обсуждали происшедшее и между собой. Лишь однажды у барчука вырвалось не лишённое остроумия замечание, что наш великий кормчий с помощью своей заточки просто вступил в четвёртую и последнюю фазу своего развития.

— Четвёртую? А какие три предыдущих? — заинтригованно спросил я.

— Первая, сибаритская, была у него до женитьбы в 20 лет; вторая, единоличная, до знакомства с нами в 30 лет; третья, шабашная, до приезда на Симеон в 33 года, — перечислил барчук, — и теперь пойдёт чисто сафарийско-фюрерская.

— И в чём её отличие от шабашной фазы?

— В том, что теперь он с помощью своей заточки определил границы своей охотничьей территории. Мол, могу сделать такое или не могу? Понял, что может, и уже никогда к этому не вернётся — просто не будет испытывать в этом потребности. — Так оправдывал он своего кумира Пашку, стремясь изо всех сил вернуть не столько даже ему, сколько себе прежнюю незамутнённость и прекраснодушие.

«А с чего ты взял, что он не будет испытывать в этом потребность?» — так и подмывало меня спросить у барчука, но не спрашивал. Потому что знал за собой в отдельные минуты такое же желание кого-нибудь в ярости убить, и чтобы мне за это ничего не было. Пашка сделал это и за себя, и за меня, не суетясь и ничего не пугаясь, и очень долгое время мне доставляло тайное удовольствие исподтишка наблюдать, как происшедшее отразится на нём, и всякий раз я убеждался, что оно ни на йоту не поколебало безмятежности его духа. Наоборот, придало всему его облику и манере поведения особо законченный вид, не юноши, а заматеревшего мужа.

Да и то сказать, Пашкина заветная мечта о двух первых безоблачных сафарийских годах, чтобы во всех нас накопилась энергия победителей, была выполнена, и теперь он как бы брал тайм-аут, давая Судьбе возможность отыграть у себя пару незначительных очков. Слишком крепко верил в своего ангела-хранителя, который не позволит из-за всяких мелочей расстроиться его грандиозным замыслам.

Ещё в первую зимовку у Воронца как-то прозвучала мысль, что не надо наше физическое вкалывание воспринимать слишком всерьёз. То есть кидайте бетон, пилите брёвна, доите коров, но относитесь к этому чуть-чуть театрально, как к спорту или как к музею ручных ремёсел, где нам отведена роль живых экспонатов.

Помнится, тогда этот грамм театральности принёс лично мне глубокое облегчение. Подобно Аполлонычу, я несколько тяготился чрезмерной серьёзностью всех наших фермерских потуг. Но, едва прозвучал намёк, что мы строим всего лишь большой туристский аттракцион для себя и других, всё сразу стало на нужное место. На аттракцион я был от всей души согласен. Ведь без лукавства, розыгрыша, обмана жизнь теряет половину своей привлекательности. Вымуштрованные Пашкой быть в своей квадриге абсолютно честными и добросовестными мы поневоле, для элементарного равновесия должны были в чужаков выплёскивать все свои невостребованные запасы лицемерия и коварства.

По инерции ещё продолжали раскручивать маховик фермерско-производственных работ, но к окончанию второй зимовки снова вспомнили про эту идею. И уже держали в голове купальный сезон и то, как нам максимально повытрясти карманы будущих отдыхающих, превратив Сафари в нечто суперпривлекательное и комфортное, перейдя от простых палаток и железных мисок за неструганым столом в более тяжёлую курортную категорию.

— Тысяча туристов — это пятьдесят тысяч рублей чистой прибыли, — с энтузиазмом подсчитывал Севрюгин.

— Разогнался! Они же все прибудут со своими кипятильниками и банками тушёнки, — в своей саркастической манере остужал его пыл Аполлоныч.

— А ты какой дашь прогноз нашим невиданным туристским прибылям? — спросил Вадим у главного босса.

— Если будет прорыв в новое качество жизни, то всё будет как надо, — отвечал тот.

Самое замечательное, что все галерники психологически тоже