Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

Не думаю, что госпожа Матукова отчётливо понимала всё это. Да и сам Павел к подобным выводам пришёл чуть позже. Но, разрабатывая план своего возвращения в Сафари, Катерина провела в Москве не одну бессонную ночь, поэтому все её поступки у нас были расписаны не по дням, а по часам. Ведь мало было получить от каждого из четырёх командорств нужную материальную толику на закладку собственного хозяйства, необходимо было эти средства пустить в ход с большей отдачей, чем они работали у прежних хозяев.

Единственной для неё поблажкой был некий испытательный срок, те самые пресловутые сто президентских дней, которые даются всякому выскочке для вхождения в новое для себя большое и сложное дело. Катерина воспользовалась ими в полной мере, занимаясь не столько экономикой и производством, сколько своим особым идеологическим имиджем.

— Товарищи эмбрионы, выходи строиться! — этот её клич живо взбаламутил весь Симеон.

Вроде бы совершенно оскорбительное слово само по себе заставило взбодриться и навострить уши не только зелёную молодёжь, но и стажёров в возрасте, слушаться выскочку-мужчину было ударом по самолюбию, а вот восемнадцатилетнюю девчонку почему-то очень весело и мило. Жаннет так и не вернула себе титул первой леди Сафари, зато теперь эта пустующая ячейка мгновенно заполнилась её дочерью.

Прежде всего Катерина как следует приструнила своего Родьку. Тот, вместо того чтобы помогать жене, с первого же дня пристрастился к азартным играм в казино «Скалы», причём оказался игроком на редкость удачливым, что, однако, роняло престиж сафарийской командорши не меньше, чем проигрыши. Казино у нас для того и служило, чтобы истинный сафариец в самую азартную минуту мог напустить на себя равнодушный вид и со словами: «Я сам хозяин своего азарта» — встать из-за стола и уйти. Кто проявлял себя натурой чрезмерно увлекающейся, признавался галерным общественным мнением человеком пустым и ненадёжным и больших карьерных перспектив в Фермерском Братстве не имел. Поэтому Катерина время от времени звонила мне, и я отдавал команду легионерам отвести Родьку на ночёвку на губу. Естественно, что такое обращение Волосатику активно не нравилось, и уже через месяц он громогласно объявил о разводе с женой-самодуркой, совсем упуская из виду, что с разводами в Сафари всегда была напряжёнка. Все документы у него были тотчас изъяты и проход на паром закрыт, и пару раз застенок с удобствами сменился для него на застенок без удобств. Сломить это парня не сломило, но примолк он основательно.

Следующим подвигом Катерины-Корделии стал великосветский этикет Сафари. Если до этого проход в театр, кино и дорогие пабы лишь рекомендовался в парадной одежде, то теперь он стал непреложным правилом. В двух шагах от билетёрши всегда маячил рослый легионер, готовый прийти ей на помощь при любых спорах со слишком вольными посетителями. Особенно забавно получалось с заезжими творцами, какими-то там музыкантами или художниками, которые вдруг обнаруживали, что для простого прохода в дверь им необходимо срочно сменить богемный шарфик на обыкновенный галстук, а потёртые джинсы — на отглаженные брюки.

Так же сверхцеремонно протекала и вся дальнейшая жизнь Пятого командорства. Широко использовалась музыка и массовые гулянья, дискотеки и общие трапезы-банкеты, то, что наш Главный патриций — любитель тишины и малолюдья — всегда категорически отвергал. Удивительно, но сие коллективное зомбирование принималось с полным одобрением не только молодёжью, но и многими седовласыми отцами семейств. Сама Катерина вела себя не менее представительно. Где только научилась! Остатки повседневного демократизма навсегда канули в Лету. Конечно, и сейчас любой человек мог подойти к мадам Матуковой и задать ей любой вопрос. Но с ответом непременно происходила маленькая заминка. Катерина рассеянно отворачивалась в сторону и только через десять секунд оглядывалась назад, как бы говоря:

— Ах да, меня тут кто-то о чём-то спросил!

И давала самый неудовлетворительный ответ, какой только может быть. Проделывала всё это с таким неподражаемым шармом, что обвинить её в примитивном снобизме ничей язык не поднимался. Зато медленно, но верно вырабатывался рефлекс заговаривать с ней, лишь когда она сама о чём-то спросит.

В сфере экономики Катерина предложила ввести на Симеоне для приезжих обязательные страховые залоги безупречности своего поведения. Не удержался, привлёк к себе негативное внимание легионера или патрона — залог оставался в билетной кассе. Маленький вроде бы нюанс — платить не потом, а заранее, — но кому не хочется вернуть свои деньги, и средний процент сварливости всех приезжающих разом снизился в несколько раз.

Естественно, что идею с денежным залогом Катерина как своё ноу-хау категорически подгребла под себя, для чего даже открыла собственное авторское агентство: приходи, регистрируй идею или вещевую придумку и качай дивиденды, хотя бы даже в масштабе одного острова. С одной стороны, это само по себе было очень здорово — придавало всей симеонской жизни известную респектабельность, с другой — начисто подрывало наши прежние навыки убеждённых пиратов и нигилистов: произведения, идеи и изобретения есть Промысел Божий, считали мы, следовательно, должны принадлежать не авторам, а всему подлунному миру.

В производстве Катерина сделала принципиальную ставку не просто на комфорт, а на комфорт с оттенком роскоши: строительство аттракционов и выставок, байдарок и малых приусадебных бассейнов, конфетное и винное производство, сверхдорогую одежду и мебель. Открыла второй банк, второе казино, второе рекламное агентство — всё то, что могло принести быстрые деньги.

Старая гвардия только покрякивала, глядя на эти поползновения. Выработался уже определённый тип галерного бюргера, достаточно прижимистого и неброского во внешних проявлениях, когда любое бряцание на публику деньгами и деловой хваткой считалось моветоном, не имеющим права на существование. Зарабатывай сколько тебе угодно, только не кичись своей удачей — чай, не талант это и не интеллекта палата.

Севрюгин, тот откровенно противился подобным новшествам как развращающим и подрывающим сафарийский принцип умеренности и скромности. Аполлоныч, напротив, был в полном восторге, особенно от конфетного цеха: давно пора выходить на более солидный уровень. Я тоже был за, но совсем по другой причине — возросли значение и полномочия моих легионеров.

В разгар всех этих пертурбаций случился тот приснопамятный августовский путч ГКЧП. Три дня весь остров, как и страну, лихорадило: что же будет? Прильнули к телевизорам и приёмникам, переживали за свою вторую партию абитуриентов, что остались дожидаться начала учебы в Москве. Откровенно радовался только Отец Павел:

— Ну вот, хоть кто-то догадался взять брошенную в грязь власть в свои руки.

Однако и он уже на третий день негодовал:

— Слабаки! Чего ж они её как следует не берут, чего