Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов
— А правда, дядя Вадим, что у нас совсем теперь не осталось финансовых резервов? — удручённо спрашивала Катерина у Севрюгина, когда кейс с долларами убыл на материк.
— Ну не то чтобы совсем, но немного подтянуть пояса придётся, — отвечал ей, отводя глаза в сторону, доктор-казначей-мэр.
В истинное положение наших финансов мы пока не посвящали ни её, ни Дрюню. И раз даже дотошные бандюганы, которым всё известно про любые денежные излишки, ничего не подозревали, то, значит, правильно делали. Во всяком случае, все эти перипетии послужили хорошим посвящением Воронцова-младшего если не в полноправного, то уж точно в полноценного зграйщика.
А что же Дрюнина пассия, Марина? Два летних месяца наблюдений за Симеоном и своим бойфрендом сильно впечатлили её, дочь крупного московского чиновника. Она всё время невольно проводила параллель между своим влиятельным папой и только недавно начавшим бриться кавалером. Окончательно же Марину сразили Дрюнины охотничьи подвиги. Она не верила им, как и всему другому, пока не испытала на себе. Долго уговаривала его взять с собой на лесную ночёвку и наконец уговорила. Так как лошадей изнеженная барышня ещё боялась, то Дрюня взял для поездки по Утиному озеру дачный катамаран, прикинув, что на голой земле подруге спать не понравится. Так и случилось: и часа не прошло после того, как они расположились у костра, на берегу озера, а замученная комарами Марина бегом помчалась прятаться в каюту катамарана и гадать, на сколько минут хватит терпения оставаться снаружи у её спутника. Когда в полседьмого утра она снова выглянула из каюты, Дрюниного спальника на месте не оказалось. Зато по склону сопки к озеру спускался некий рослый мужчина с оленем на плечах. Низкое солнце выбелило его русые волосы, поэтому в первый момент она своего бойфренда не узнала, хотела даже громко воскликнуть: «Ну вот видишь, настоящие охотники у вас тут тоже есть», — как вдруг мужчина поднял голову, и Марина, пораженная, замерла, потому что это был её Дрюнька, вернее, Андрей Палыч, как величали его отдельные симеонцы.
Эту сцену Марина вспоминала потом много раз: и когда присутствовала на молодёжной помолвке Дрюни с его сафарийской невестой, и когда в голос ревела забытая одна в его квартире, и когда пыталась сквозь легионерские препоны прорваться на материк, и когда ей удалось всё-таки добраться до московского самолёта. Впечатления от симеонских каникул были столь сильны и долгоиграющи, что по приезде в Белокаменную она перевелась на заочное отделение с твёрдым намерением уехать преподавать в глухую подмосковную деревню, дабы восстановить пошатнувшуюся нервную систему. Уже и сумка в дорогу была собрана, как за час до выхода из дома пожаловал собственной персоной Андрей Воронцов, и подмосковная деревня поменялась на деревню дальневосточную. Дрюня безбожно наврал, что помолвка с Ксенией на вершине Заячьей сопки не имела никакого законного значения, простой молодёжный пикник, который он тогда не мог отменить, теперь всё расстроилось, и он хочет жениться лишь на ней одной.
По прибытии на остров выяснилось, что всё не совсем так, как он описывал. Что на Симеоне семейственность хоть и провозглашена одним из трёх основополагающих китов, но никто не станет указывать восемнадцатилетнему парню, что он должен любить только одну девушку. Мол, каждый волен выбирать свой момент, когда ему следует остепениться. А играть в мужа и жену позволяется сколько угодно, даже случайно получившиеся младенцы этому не помеха.
Столкнувшись с тем, что её собственная молодёжная помолвка на Заячьей сопке тоже не имеет регистрационного значения, Марина попыталась по этому поводу разыграть второй акт античной трагедии, но Дрюня в самый неподходящий момент вынужден был выехать на переговоры в Пекин, и ей пришлось выбирать не между двумя статусами, а между двумя дверными ключами: один был от люкса в «Скале», другой — от пятикомнатного дома-музея в симеонском таунхаусе. Музей назывался Арбалетным музеем с двумя сотнями экспонатов холодного оружия — гордостью наших кузнецов, — в котором рафинированная москвичка ничего не смыслила.
— Ты не представляешь, как тебе повезло, — завидовала одна из новых приятельниц. — Это же не паб и не семейный пансионат, чтобы за другими убирать, а музей. К тому же сугубо для одних мужиков. Даже если сделаешь что-то не так, они жаловаться не побегут.
— Пять комнат! — восклицала по телефону школьная подруга из Москвы. — И пять дней в неделю по два часа смотреть за тремя пустыми залами. Да это же классно!
И Марина с сумятицей в голове вступила в непыльную должность смотрительницы Арбалетного музея — на новое бегство ей сил уже просто недостало. Чуть позже она уже так отписывала своей школьной подруге в Москву:
«Каждая деталь этой островной жизни, взятая по отдельности, уродлива, лжива и несправедлива, но все вместе они каким-то непонятным образом составляют удивительно гармоничную картинку со своей собственной правдой…»
Из воронцовского эзотерического…
А ведь царство Справедливости и Гармонии совсем уже было у самого порога. Требовалось лишь снижение непомерных военных расходов и компьютерный перерасчёт всего народного хозяйства, и всё бы состоялось. И снова, как в феврале семнадцатого года, вмешалась сатанинская воля кучки ничтожных людей, не видящих дальше своего носа, и во второй раз не дала Российской империи стать первым государством планеты.
Легко кликушествовать о внешней упаковке чего-то, не понимая его внутренней сути. Внешним было: уравниловка миллионов, привилегии тысяч и газетная несвобода. А внутренне в Союзе была дана возможность 280 миллионам людей тянуть вверх не только себя одного, любимого, а всю эту биомассу, меньше обращать внимание на второстепенный личный быт, а больше на главное — экономическую мощь страны. Привилегии были всего лишь наградой. Почему президенту акционерного общества можно иметь
