Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза

Селия широко распахнула глаза, перестала моргать. Я поняла, что так она пытается сдержать слезы. Пару раз я тоже так делала.

– Я поговорила с ним. И он согласился встретиться с вами, – сказала Селия. – Можете навестить его, если хотите.

Она запрокинула голову, затем опустила, но слез на лице у нее так и не было.

Как я провела неделю перед тем, как мы с Ферн отправились на встречу с Эдвардом Ранни? Взяла еще несколько смен в Приемной. Пообнимала еще несколько клиентов. Маленькую девочку, которая при этом оцепенела так, что ее мышцы задрожали от напряжения, а зубы заскрежетали. Исполинских габаритов мужчину, который начал всхлипывать, как только я заключила его в объятия. Пожилую женщину, которая шептала «вот сейчас, вот сейчас, вот сейчас», словно на что-то себя настраивала; после каждого ее «сейчас» я ждала, что она перейдет к каким-то действиям, но этого так и не случилось.

После каждого сеанса я некоторое время сидела на диване одна – еще минуту, пять, десять. В той гостиной было хорошо. Правда. Я чувствовала, как мы с клиентами соприкасаемся телами, хотя в реальности ничего такого не происходило. Чувствовала грудью, животом, руками, и это было приятно – чувствовать, что мое тело для чего-то пригодилось.

Последней, кого я обняла перед тем, как поехать к Эдварду Ранни, стала не клиентка, а моя собственная дочь – Нова. Было утро субботы, она тихо сопела у меня на руках. Я думала о том, что это маленькое личико выросло внутри меня, прямо среди кишок. Она единственный человек в мире, который прижимался к моим ребрам изнутри.

К тем ребрам.

Не к этим.

Я поцеловала Нову в макушку и положила обратно в кроватку. А потом отправилась на встречу с человеком, убившим ее мать.

Ферн была за рулем. Она одолжила машину у приятеля – центр обскурации находился на весьма приличном расстоянии от нас. Не помню, когда в последний раз ездила в машине, а не в автотакси. Внутри пахло псиной, салон был усыпан вывернутыми наизнанку серебристыми фантиками от конфет. Руль казался чрезмерно, карикатурно большим – частью отделки, а не средством управления. Ферн осторожно взялась за него – ее ногти были покрашены серебристым лаком и тоже походили на конфетные обертки.

Центр обскурации располагался в Каламазу, примерно в часе езды. В пути мы почти не разговаривали. Ферн включила музыку, которую я уже где-то слышала. Довольно давно, примерно между рождением ребенка и убийством, я перестала следить за тем, что популярно, а что нет. Сначала Ферн тихо напевала себе под нос, затем пару слов спела чуть громче, а припев проорала во всю глотку. Она вне себя от предвкушения, догадалась я, в самом что ни на есть восторге. А вот я представляла собой мутную лужу страха. Ферн все пела, поворачивала руль плавными, уверенными движениями, ловя его, когда тот раскручивался обратно.

– Ты любишь водить, – заметила я.

– Конечно, люблю.

– Что тебе в этом так нравится?

Ферн мельком на меня взглянула.

– То же, что и всем остальным.

– И что же?

Вид у нее стал чуть ли не оскорбленный – да как я смею не знать?

– Что можно отправиться куда угодно. Ты решила поехать – и через минуту уже едешь.

– Я не умею водить, – призналась я.

И это была правда. В детстве я жила в микрогородке, где все было рядом, позже стала пользоваться автотакси, электричками и автобусами.

– Я могу научить тебя, – сказала Ферн, не сводя глаз с шоссе.

– Это был не намек.

– Но это же просто. По сути, две кнопки и рычаг. А потом просто направляешь эту штуку в нужную сторону, и все. – Она похлопала по рулю. Стоило Ферн отпустить его, как машина вильнула на соседнюю полосу. Автотакси, которые ехали рядом, тут же подстроились под этот маневр: одни замедлились, другие ускорились, чтобы не создать аварийную ситуацию. – Не обращай внимания, – сказала Ферн. – Выравнивание нужно настроить. Водить – это просто. Ты должна освоить вождение. Тебе понравится.

– У меня почему-то не получается выкинуть из головы тот факт, что я несу ответственность за груду металла, мчащуюся сквозь пространство.

– Есть такая штука, как тормоз, знаешь ли. Одна из тех двух кнопок, о которых я говорила.

– Да, но какая именно?

Ферн широко улыбнулась.

– Сядешь за руль, когда поедем обратно.

Я провела ногтем по стеклу.

– Обратно.

Некоторое время мы молчали – две женщины внутри груды металла, мчащейся сквозь пространство. Город остался позади, и мы ехали вдоль земель, отведенных под сельское хозяйство. Небо было низкое и тусклое, как полоса густого тумана. Весна только начиналась; растения еще не успели проклюнуться из земли.

– Переживаешь? – спросила Ферн. – Не переживай.

– Я… В машине. Я в машине, и кто-то куда-то меня везет, – сказала я. И добавила: – А ты? Переживаешь?

Ферн опять взглянула на меня с несколько оскорбленным видом, будто я намеренно, упорно несу чепуху.

– Я? Нет, конечно.

Дорога заложила поворот, сквозь серую дымку пробились лучи солнца, и все вокруг стало теплым, светлым, ослепительным. Потом небо снова затянуло, и впереди возник знак с указанием расстояния до центра обскурации – еще четыре мили.

Как-то раз во время встречи группы одна из нас спросила, какие сны будут показывать Эдварду Ранни, когда погрузят его в обскурацию. Герт сказала, что с точностью этого узнать нельзя, но обычно в подобных случаях человека окружают добротой, и примерно десять лет ему снится, что его обнимают, гладят, баюкают огромные руки. Потом ему дают возможность проявить ответную доброту – угостить голодного кролика фруктом, забинтовать ребенку разбитую коленку.

– А я-то думала, его пугать будут, – сказал кто-то.

Вообще-то это была я. Те слова принадлежали мне.

Центр обскурации окружал высокий забор с автоматическими воротами, перед которыми располагалась маленькая парковка. Свободных мест почти не было – Ферн успела занять последнее со стороны шоссе. Мы ждали. Остальные тоже ждали, сидя в своих машинах. Периодически проглядывало солнце, и мы видели движение и тени в окнах, некий намек на происходящее. Когда ворота открылись и с территории выехал автобус, все вышли из своих машин, и все вышедшие оказались женщинами. Мы проследовали в автобус, не поднимая глаз – уж не знаю, из уважения к чужой частной жизни или от стыда. Знаю лишь, что увидела много туфель и ни одного лица.

В центре обскурации мы с Ферн сели в зале ожидания. Все вокруг было в кафеле или линолеуме. Такое помещение можно отмыть дочиста. Примерно через час нас вызвали, и Ферн процедила: «Не самое долгое ожидание в моей жизни».

Глубоко вдохнув, она резко встала, потянула меня за локоть и окинула взглядом, словно проверяя, цела ли я.

– Готова?

– Да, – шепотом сказала я. – То есть нет.

Я еле дышала, словно легкие у меня толком не раскрывались. Я сама не понимала, что чувствую, до тех пор, пока не открыла рот и не выдавила из себя ответ.

– Не уверена, что хоть когда-нибудь буду готова, – добавила я. – Так ведь жизнь устроена? Приходит момент, и что-то случается.

– Да, все так, – сказала Ферн. – Приходит момент, и что-то случается.

Она взяла меня за руку, и мы пошли к двери.

…

Некоторые серийные убийцы привлекательны. У Теда Банди[687] были добрые глаза и располагающая улыбка, рука в фальшивой перевязи, словно гарантия безопасности. Теодор Гарп, по слухам, в жизни был еще красивее, чем в новостных сводках. Одна журналистка рассказывала, как еле сдержала порыв погладить его по щеке, хоть и знала, что он растворил своих жертв в кислоте, превратив их в шипящую жижу и пар. Но встречаются и нескладные уродцы, люди-горы и люди-кроты. А еще есть ничем не примечательные типы, такие как СПУ-маньяк[688], похожий на инструктора по вождению, или Арло Лоуэлл, очкарик со скошенным подбородком – да кто вообще такого в чем-то заподозрит?