Презумпция виновности - Макс Ганин
Пока в клубе происходила вакханалия, Тополева вызвали в спецчасть и вручили письмо из Рассказовского суда о том, что в производстве находится его дело об УДО, в котором изложены сведения, требующие прокурорской проверки. Поэтому суд откладывался на апрель, и Григория ожидала встреча с прокурором. Герасимчук, услышав об этом, предположил, что Гриша сильно рискует и ему могут отбить голову дубаки или чёрные по приказу администрации.
– Ты знаешь, – продолжил Алексей. – Я долго думал и анализировал твои слова, о том, что я не случайно попал в этот замес с посадкой. Ты говорил, что это всё произошло из-за моей болтовни против Путина. Я поначалу не соглашался с тобой, но потом вспомнил, что действительно, я в соцсетях часто выступал против власти, против президента, нередко его троллил. Меня несколько раз блокировали в российских мессенджерах и даже угрожали. Поэтому твоя версия, что меня закрыли не просто из-за какой-то проститутки, возможно, верна.
– Вспомни, Лёша, – подхватил его мысль Тополев. – Ты еще говорил, что тебя в СИЗО Медведково поместили в одну камеру с террористами и особо опасными преступниками. Помнишь?
– Конечно, помню!
– Это тоже неспроста! Не сажают у нас первоходов с тяжкими преступлениями в одну хату с особо тяжкими и отморозками. Это было тебе предостережение, последнее китайское предупреждение, что если продолжишь свою подрывную деятельность, то пойдёшь по их стопам, а пока за изнасилование посиди.
– Может быть, – задумчиво ответил Герасимчук. – Я тут вывел формулу успеха в ИК-3. За последние 5 месяцев из 16 человек в нашем отряде, подававших ходатайства на УДО, ушли только трое. Причём эта троица для колонии была абсолютно бесполезна, а оставшиеся 13 материально администрации были выгодны, поэтому их будут удерживать до последнего, а выпускать будут ненужных. Вот «Агроном» – бывший завхоз клуба – хороший пример! Его отпустили, когда стало понятно, что ремонтировать клуб за свои бабки он не станет, а вот Тимонина оставили, несмотря на все его поощрения и заслуги, потому что он отличный художник, и второго такого в лагере нет.
– Значит, по твоей формуле Тёму отпустят только тогда, когда в зону новый художник заедет, не раньше?!
– Думаю, да.
– Тогда почему меня не отпускают? Я-то точно для них бесполезен, а последнее время даже и неудобен?
– Тебя из принципа не выпустят, чтобы другим неповадно было жаловаться, как ты, и права качать.
– Так давно бы так и сказали мне – не будешь правду-матку рубить и кровь нам пить, мы тебя выпустим досрочно. Я бы моментально стал паинькой. Так нет, молчат!
– И вот ещё что, – задумчиво и тихо произнёс Герасимчук. – Я тут узнал, что активную роль в молчаливом отказе Матвея Жмурина дать тебе деньги для работы на бирже сыграл Переверзев. Он ходил в 10-ый отряд, рассказывал про тебя разные гадости и посоветовал с тобой денежных дел не иметь.
– Я так и думал, Лёша, спасибо, что подтвердил мои догадки, – с грустью поблагодарил Григорий.
– Переверзев – это такой человек, для которого чужой успех – личная трагедия! – заключил Герасимчук и крепко пожал Тополеву руку. – Не расстраивайся! Всё, что ни делается, всё к лучшему…
16 марта должен был состояться суд по УДО Тополева. Гриша прибыл на вахту к положенному времени и расположился в коридоре рядом с комнатой видеоконференций, ожидая своей очереди. Перед ним слушалось дело Жмурина в Тамбовском областном суде. Матвей сильно ругался с прокурором и судьёй через телевизор и вышел, проклиная Путина. Начальник его отряда по приказу сверху снимал всё заседание на видео. С утра Пузин лично отдал такой приказ и лично контролировал его исполнение. После «Моти» настала очередь Григория, но его неожиданно подвинули, начав слушание по делу об УДО парня из Донбасса. Он был из третьего чёрного отряда, при этом имел кучу поощрений, ноль взысканий, зелёную бирку и полную поддержку со стороны администрации колонии. Несмотря на это, суд не отпустил его домой из-за отсутствия межгосударственных отношений о контроле за условно-досрочно освободившимися с непризнанной республикой. Он выходил с опущенной головой и был сильно расстроен.
С Гришей оказалось всё быстро и просто. Судья сообщил ему, что потерпевший по его делу извещён в срок, но не уведомлён и попросил заявить своё ходатайство. Тополев поддержал суть изложенного в письменном заявлении и отдельно попросил суд огласить ответ из ФКУ ЛИУ-7 о приказах на поощрения за 2-ой и 3-ий кварталы 2016 года. Судья Семин посмотрел все бумаги в деле и объявил, что ответа из 7-ой колонии не поступало. Уточнил, расписывался ли Григорий в приказах или в рапортах, спросил у представителя 3-ей колонии в суде Хромушкина, могли ли забыть вложить в личное дело эти бумаги. Тот промычал что-то невнятное в ответ, который явно не устроил судью. Григорий пояснил, что ещё в январе обратился к сотруднику администрации Яровому с просьбой уточнить в ЛИУ-7 факты о его поощрениях, а начальница спецчасти Цой даже направляла туда официальный запрос, но ответ до сих пор не пришёл. Ещё Тополев попросил озвучить результаты прокурорской проверки по его ходатайству, направленного судом для изучения фактов, требующих проверки, но судья сказал, что свой ответ прокуратура сообщит ему отдельно. А из-за необходимости направления повторного запроса в ЛИУ №7 заседание суда переносится на более поздний срок, дату которого сообщат отдельно.
17 марта освободился Феруз. Салютов и праздничных встреч, как при выходе смотрящего за лагерем «Поэта», не было. Узбека забрали сотрудники ФМС прямо у ворот зоны и отвезли в свой отстойник для последующего выдворения из России. Новым положенцем был назначен Авдей – бывший смотрящий за штрафным изолятором – то ли ворами, то ли Болтневым – история умалчивает. Но только после этого вся чёрная движуха в лагере закончилась, и «калоша» превратилась в красный пионерский галстук.
В бараке Тополеву сидеть было скучно. Из-за отсутствия работы, мобильного телефона и вообще какой-либо занятости душа требовала развлечений или какой-нибудь встряски, а по правде сказать, ему не хватало адреналина в крови. До «звонка» оставалось сидеть чуть больше полугода, поэтому страха не было вообще, и он придумал следующий документ, который, ему казалось, должен был повеселить его и окружающих и занять его однообразный быт как минимум на 2—3 месяца. Это было исковое заявление в суд о незаконности его увольнения. Этот документ должен был сильно позлить администрацию и подбить начальника колонии либо на разговор с Гришей по душам, либо на выдворение в ШИЗО или взыскание, которое бы он с радостью опротестовал в прокуратуре и суде. Попасть в штрафной изолятор было вообще пределом его мечтаний, потому как сулило объявление голодовки, вызов представителя по правам человека, прокурора по надзору за исправительными учреждениями, в общем движуху, которой ему, уставшему от безделья, так не хватало.
Истцом по делу значился сам Григорий, а ответчиком – ФКУ ИК-3 УФСИН России. Исковые требования он назначил в размере 830 000 рублей. В описательной части своего заявления он в красках и присущих ему ярких оборотах речи поведал суду о всех своих напастях в колонии: о несправедливом, по его мнению, увольнении с работы, о существующем на сегодняшний день запрете руководства ИК-3 устраивать его на какую-либо должность в колонии, о нарушении Уголовно-исполнительного и Трудового кодексов со стороны администрации. Пожаловался на то, что в исправительной колонии №3 воруют заработанную плату у осуждённых, заставляют работать по 10—12 часов в сутки, 7 дней в неделю, без выходных и праздничных дней. Заявил, что при его незаконном увольнении ему даже не было сделано выплат за неиспользованный отпуск. Подчеркнул, что в нарушение трудового законодательства ему было отказано в получении копии трудового договора с ФКУ ИК-3, который, по его мнению, составлен с грубыми нарушениями законодательства и является юридическим ничтожным.
Тополев был неплохо юридически подкованным благодаря огромному количеству написанных
