Личное дело (СИ) - Никонов Андрей

— У тебя такой вид, словно ты вчера перебрал, — Туляк пригладил рукой волосы, надел фуражку, и принялся натягивать сапоги, — бледный как смерть.

— Ага, последствия контузии, — Сергей вяло улыбнулся, посмотрел на часы, — у вас рабочий день в семь начинается?

— Происшествие, — Фёдор напустил в голос важности, — тело нашли на кладбище, сейчас машина заедет.

— На каком кладбище?

— Да тут рядом, у церкви обновленцев, которая Покрова, за ней кладбище идёт городское, вот там и обнаружили.

Кого именно найдут сотрудники уголовного розыска на кладбище, Травин догадывался, подумал, что ему тоже надо проведать мертвеца, только не сейчас, а позже, когда его осмотрит судебный медик-эксперт. Во Владивостоке это был некто С. В. Виноградский, и судя по телефонному справочнику, проживал он неподалёку, на Суйфунской улице, в доме 24, аккурат возле насосной станции.

Федя смотрел на Травина, видимо, ожидая вопросов — обычно обыватели трупами очень даже интересуются. Сергей открыл рот, чтобы спросить что-нибудь банальное, но за окном раздался звук клаксона, Туляк подпрыгнул, и бросился бежать, было слышно, как топают подошвы по лестнице.

Молодой человек покачал головой, и собрался идти к колодцу, чтобы утопиться, или по меньшей мере остудить голову. Предстояло помахать метлой, а потом улучить момент и порыться в квартире Ляписа, и тут он заметил, что дверь в комнату Фёдора приоткрыта. Агент уголовного розыска так торопился, что даже оставил ключ в замке.

— Непорядок, — произнёс Сергей, заглядывая к соседу.

Комната Туляка была побольше той, которую снимал Травин. Здесь стояли шифоньер с небольшим зеркалом и четырьмя ящиками, узкий платяной шкаф, письменный стол с креслом, и кровать с никелированными шишками. Ящик шифоньера был открыт, оттуда вылез носок, но сил, чтобы сбежать совсем, у него не хватило, он так и висел на краю. На письменном столе разложили фотокарточки, Сергей подумал, что, наверное, это не его дело, интересоваться чужой жизнью, но тем не менее сделал два шага вглубь комнаты. О соседе из уголовного розыска следовало знать побольше, на всякий случай.

С карточек на Травина смотрело знакомое лицос тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Туляк был хорошим фотографом, он смог передать и испуг, и смущение, и вызов в глазах, такую карточку хоть на стену вешай. На щеке у Веры Маневич появился синяк, рядом лежал сделанный крупно снимок руки, с пятном на запястье, и шею певичке кто-то попортил, но даже избитой она выглядела привлекательно. Однако, ещё позавчера кожа Веры была чистой, без следов насилия. Она сказала, что поёт в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам, и наверняка на сцену с такими фингалами сегодня не выйдет. Сергей закрыл дверь Туляка на ключ, ключ положил на пол возле входа, словно тот вывалился из кармана агента, вернулся к себе в комнату, развернул купленный на вокзале свежий, 1929-го года, план Владивостока, выпущенный горкомхозом, с координатной сеткой и списком улиц, и отыскал Телеграфный переулок, где, по словам Маневич, она жила. Переулок обнаружился между улицами Володарского и Всеволода Сибирцева.

На фотографиях Вера явно была живой, скорее всего, женщина напугана и думает, куда бы скрыться, если уже это не сделала. Если продолжать мыслить логически, от Маневич что-то хотели получить, и она либо это отдала, либо не знала, где эта вещь или предмет находится, и преступника это устроило. А поскольку напали на Веру после того, как она заходила в номер Петрова, этой вещью вполне могла быть записная книжка в чёрном кожаном переплёте, которая вместе с деньгами сейчас лежала на чердаке дома по Пекинской улице, аккурат напротив японского консульства. Что самое неприятное, со смертью Ляписа других источников информации, кроме избитой Маневич, у Травина пока что не было.

Наверное, ранним утром делать визит малознакомой женщине считалось неприличным, но Сергея вопрос этикета занимал меньше всего, он оделся, свистнул Султана, который дрых под кроватью, и вышел на улицу. Головная боль почти прошла, напоминая о себе тяжестью в висках и онемением возле глаз.

Агент уголовного розыска Гришечкин не пытался связать мертвеца на кладбище с избиением Веры Маневич, к тому же характер смерти, на первый взгляд, был ненасильственным. Свежие следы укола на предплечье, синюшная кожа, запах рвотных масс — неизвестный гражданин, похоже, шёл из какого-то притона, и по дороге скончался. Если его и били, то в грудь, уж очень странно она выглядела, словно вдавили чем-то, но Гришечкин гадать не любил, для этого существовали судебный эксперт и следователь.

— Очередной любитель развлечений, — сказал Писаренко, сидя возле трупа на корточках, — смотри, Федька, до чего непотребства доводят. Вот сюда фотокамеру наведи, поближе. Похоже, Лёнька, зря нас сюда выдернули.

Гришечкин кивнул, ёжась от утреннего холода. В городе хватало серьёзных преступлений, каждый день кого-то грабили, избивали, а то и убивали, насчитывались десятки банд, в том числе китайские хухнузы, которых извести было практически невозможно. И если в русские шайки кое-как можно было внедрить своего человека, то с китайцами это не получалось, даже если хватали одного бандита, остальные растворялись в узких улочках Миллионки. Вот такие несознательные отбросы общества вредили сами себе, и жалеть их агент не собирался. Однако он дождался инспектора питомника служебных собак, который появился в компании поджарого добермана-пинчера. Собака взяла след, и сперва потянула в сторону церкви, но потом, словно передумав, потащила вглубь кладбища.

— Не один он был, с товарищем, — поделился своими соображениями инспектор, — тот его нёс, а потом бросил. А пальто, наверное, потерял.

Криминалист Писаренко с инспектором был согласен. Он указал на следы, Фёдор сделал снимки на том месте, где, по мнению Писаренко, двое сидели под деревом, а потом служебная собака вывела всю компанию к дому на Московской улице. Правый подъезд был заперт на висячий замок, Гришечкин забарабанил в левую дверь, на стук выглянула пожилая женщина, плохо говорившая по-русски, она сперва пыталась понять, что от неё хотят, потом сказала, что внутри никого нет, Гришечкин ей не поверил.

— Китайский знаешь, или корейский? — спросил он Туляка, закуривая папиросу.

Фёдор замотал головой.

— Паршиво, я тоже. Сон уволился, а то бы его попросил. Давай, бери машину, и дуй на Некрасовскую, дом 84, квартира 10, найдёшь там Пашу Ни, он нас всегда выручает, если с корейцами надо общий язык найти. Работает он с девяти, так что спать ещё должен, тащи товарища сюда, а мы проследим, чтобы из этого гадюшника никто не сбежал.

Гришечкин рассчитывал, что сбежать попытаются пять, максимум семь человек, и поставил по милиционеру у каждого из двух подъездов, а сам обошёл дом. Против его ожиданий, никаких беглецов он не увидел. Окна флигеля неярко подсвечивались, внутри сидели за швейными машинками женщины, через открытые форточки доносился стрёкот. На заглядывающего через стекло агента никто не обратил внимания, все были заняты работой, Гришечкин насчитал двадцать склонившихся над швейными машинками голов.

Когда он вернулся к подъезду, подкатила служебная машина. Инспектор по нацменьшинствам Павел Ни быстро нашёл с кореянкой общий язык, та открыла дверь, пропуская работников милиции внутрь подъезда.

— Артель швейников, — Паша проводил взглядом собаку и инспектора, которые направились к лестнице, — все корейцы, в основном молодые девушки, у них здесь национальный клуб, я лично программу составлял и в окрпросвет отдал. Проверяем раз в четыре месяца, но прямо тебе скажу, если чего и есть незаконного, прячут. Они как одна большая семья, старший здесь дед лет семидесяти, что скажет, так и будет. Я для них чужой, всё равно ничего не расскажут, ты можешь взять кого в управление и там допросить, вдруг признаются. Старика не бери, будет молчать, и женщин тоже, они тут как прислуга, никакой сознательности, а вот внучок его старший может что расскажет, уж больно он бойкий. На втором этаже тут общежитие для работниц, сами себе готовят, тут же едят и спят, если и занимаются проституцией, то пока жалоб нет, всё шито-крыто. А как кто пожалуется, ты первый узнаешь.