Вианн - Джоанн Харрис

Она перекрикивала звон колоколов: «Все меняется! Все меняется!» И я поняла, что заполнившие воздух обрывки бумаги – это пепел; пепел карт Таро моей матери, пылающих в жаровне; жаровне, которая в то же время была старой глиняной cassole Маргариты с отпечатком большого пальца на ободке… Во сне я поняла, что совершила нечто ужасное: что все эти колокола звонят по мне и что, призвав перемены для Луи, я каким-то образом навлекла на нас лавину, а потом я проснулась под звон колоколов Нотр-Дам в вышине и поняла, что это был всего лишь сон, а на дворе воскресенье.

Я натянула джинсы. Они становились мне малы. Я не стала застегивать верхнюю пуговицу, но вскоре понадобится размер побольше. Я еще не вполне пришла в себя после дурного сна. Маленькая Анук лежала тихо, но в гостевой комнате внизу, которую мы никогда не используем, что-то происходило, а из окна тянуло утренней прохладой и, внезапно, осенью. Ночью погода переменилась; море из голубого стало зеленым, и на горизонте собирались лиловые тучи. Обычная смена времен года, подумала я, но потом вспомнила свой сон и голос матери, перекрывающий голос ветра:

Все меняется! Все меняется!

Я накинула мешковатую рубашку, чтобы скрыть расстегнутую пуговицу, и подвязала волосы старым шелковым шарфом из благотворительного магазина. Спустившись, я обнаружила, что Луи открыл вторую гостевую комнату и увлеченно метет пол. Солнце сияло сквозь окна, и в воздухе кружились пылинки. У двери стояли три невскрытые банки с краской и новый набор кистей, а рядом с ними – картонная коробка с половиками и выцветшими занавесками.

Он оглянулся на меня и усмехнулся.

– Встала наконец! А я-то думал, до полудня проспишь.

– Что ты делаешь? – озадаченно спросила я.

– Решил, что пора привести в порядок эту комнату. Проветрить, выкрасить стены, повесить чистые занавески, может, коврик постелить…

Я кивнула.

– Отличная идея. Но… разве ты сегодня не идешь на Сен-Пьер?

Он покачал головой.

– Схожу в среду.

– Конечно. Тебе виднее, Луи.

В среду годовщина. Тринадцатое октября. Двадцать лет со дня смерти Марго. И все же, хотя Андре сказал, что Луи тоскует в это время года, он вовсе не казался мне грустным. Напротив, его переполняла энергия хаоса. Глаза его горели; он словно заряжал воздух электричеством. И он приготовил завтрак на двоих: просто кофе, фрукты и круассаны, но это было впервые после того, как я поселилась здесь два месяца назад.

– Я подогрел остатки этого твоего шоколада, – сказал он. – Пожалуй, я смогу к нему привыкнуть.

– Рада, что тебе понравилось, – произнесла я с улыбкой, хотя мне было не по себе. Перемена – в чем бы она ни заключалась – была одновременно радостной и тревожной. Луи выглядел как человек, который двадцать лет страдал бессонницей и наконец-то выспался. В его цветах я тоже заметила изменение; что-то нежное, полное надежды, светлое, особенно по контрасту с тем зловещим сном, и меня охватило дурное предчувствие.

Но это же была такая мелочь!

Мелочей не бывает, chérie.

Верно, мелочей не бывает. Теперь я это понимаю, но уже слишком поздно. Слишком поздно. Вот почему она всегда снималась с места, пока мы не привязались слишком сильно. Почему заставила меня бросить игрушку на скамейке у железной дороги. Не пускай корней, всегда говорила она. Корни тянут нас к себе. Они тянут нас вниз. Они строят крепости на наших костях. Корни мешают нам улететь, и худшие из них – люди. Они раскинулись в темноте, отчаянно пытаясь зацепиться. И сейчас, слишком поздно, я чувствую, как эти корни жадно тянутся ко мне, и понимаю, что означает перемена в его цветах, и знаю, зачем он перекрашивает комнату.

– Покрасить стены – дело недолгое. С лаком вот придется повозиться, но погода еще хорошая, проветрим, так что запаха не будет. И тогда ты решишь, чего здесь не хватает. У меня уже есть кое-что полезное. Колыбелька. Кое-какая детская одежда. Игрушки. Они все в старом шкафу в моей комнате. Руки не дошли выбросить, а тебе они скоро пригодятся.

Я никогда раньше не слышала, чтобы Луи столько говорил. Обычно он отвечает односложно, но этим утром говорил без умолку; слова лились из него, как вино.

– Луи, это очень мило с твоей стороны. Но…

– Я знаю, знаю. Еще шесть месяцев.

Он усмехнулся.

– Для меня это все равно что завтра. Ты молода. Но, поверь, шесть месяцев – это очень мало для подготовки.

Он посмотрел на меня.

– И тебе это нужно, Вианн. Потому что сейчас у тебя нет ничего. Ни постоянного жилья, ни банковского счета, ни номера социального обеспечения. Ни медицинской страховки, ни родных, ни обручального кольца, ни парня.

– Я справлюсь, – сказала я. – Как всегда.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – возразил Луи. – Сколько тебе лет? Двадцать? Двадцать один? У тебя никого нет. Как только ты придешь в больницу на осмотр, тебе придется объяснять врачам и социальным работникам, как ты собираешься растить ребенка. Иначе его заберут. Это ты должна понимать.

«Он думает, это мальчик, – сказала я себе, размышляя о розовых пинетках. – Точно так же как Марго была уверена, что у нее родится мальчик».

Я покачала головой.

– Они не могут.

– Могут и заберут. Но я могу помочь. Я могу поддержать вас обоих. Я разберусь с бумагами, врачами и страховкой. Я могу стать кем-то вроде приемного дедушки для малыша.

Я уставилась на него.

– Погоди, что?

– На всякий случай, Вианн, – продолжил Луи. – Я не попрошу тебя больше ни о чем. Господи, да ты мне в дочки годишься. Но когда ребенок родится, вы с ним не останетесь одни. Я скопил денег. Бизнес идет хорошо. И ты можешь продолжить работать у меня на полставки, а у ребенка будет своя комната. Она прямо под твоей, так что ты будешь его слышать. И…

Он немного смутился.

– Приятно будет смотреть, как он растет. Знать, что я наконец-то сделал что-то хорошее.

Ах, Луи. Мне так жаль. Конечно, он желает мне добра. Но это не просто желание. Я чувствую его вокруг, воздух вибрирует, словно звонят беззвучные колокола. Корни ненасытны, думаю я. Подобно детям, они думают только о пище. Сквозь пылинки, сверкающие в воздухе, я вижу внезапные проблески возможного будущего в его воображении: я сижу с ребенком в кресле-качалке. Спальня выкрашена в желтый и голубой. С таблички на внутренней двери свисает пара голубых пинеток. На табличке написано единственное слово: Эдмон.

Вот чего