Вианн - Джоанн Харрис

Я обняла его.

– Передай Ги мои лучшие пожелания. Удачи с chocolaterie.

6

10 октября 1993 года

Последние несколько дней я молча прощалась с Марселем. Прощалась с рынками, со Старым кварталом, с гаванью, где в преддверии зимы почти не осталось прогулочных лодок. Прощалась со своими посетителями; с Маринетт и ее элегантностью и любовью к моему какао; с Тонтоном и его псом, Галипеттом; с Эмилем и его волчьим голодом и злобой. Прощалась с садом и розами, которых не увижу в цвету; прощалась с кулинарной книгой Марго и всем, что она мне дала. Остался только Луи и подарок, который я для него приготовила, подарок, с которым теперь была не в силах расстаться, потому что это означало бы прощание.

Ты уже должна была уйти, Виан, говорит голос моей матери с вершины Холма. И я знаю, что она права: я вижу, как разворачиваются перемены. Гостевая – нет, детская – комната полностью готова, хотя Луи говорит, что запах краски продержится еще несколько дней. Я отгоняю его аппетитными запахами своей стряпни: тарталеток с абрикосами, поджаренного на сковороде кальмара с маслом чили, pieds paquets с шафрановым рисом. Луи больше не возвращался к нашему разговору, но я все время чувствую его рядом как призрак невыполненного обещания. Я уже должна была уйти. Я это знаю, и все же соблазн задержаться – всего лишь на день, на неделю – почти невыносим.

Но сегодня мой последний день. Я уже попрощалась с Марселем, молча, как и следует. В моем списке осталось всего одно место: самое первое место, которое я посетила. За последние месяцы Добрая Мать стала частью моей жизни; оставить ее почти так же тяжело, как оставить Луи и бистро. А погода сегодня не предвещает ничего хорошего; небо давит; теплый воздух наполнен обещанием дождя. На середине подъема я оборачиваюсь и смотрю на море: стена лиловых туч на горизонте оторочена молниями. Грома пока не слышно, но в сумрачном воздухе зреет перемена. Я спешу к вершине Холма. Женщина у дороги продает марсельское мыло из корзины. Оно пахнет летом, морем и оливковым маслом, из которого его варят.

Торговка средних лет, неприметная; одета во что-то вроде комбинезона, как и многие местные женщины.

– Сколько стоит? – спрашиваю я.

– Пять франков.

Так много разных ароматов, так много разных цветов! Лаванда, ветивер, пачули, водоросли, роза… Грубо нарезанные бруски со штампом «Savon de Marseille, 72 % Extra Pur». Я покупаю брусок мыла с мимозой, который пахнет летним солнцем. Торговка протягивает его мне в бумажном пакете. Голос в моей голове лукаво шепчет: его тоже придется оставить. Он похож на голос моей матери, но это не ее голос. Возможно, это голос ветра, который дует с моря – трамонтаны, сирокко или, в случае Марселя, мистраля – и дергает меня за полы рубашки.

Вианн или как там тебя. Пора.

Дымка, которая заволокла горизонт, похожа на пар над буйабесом и на пар из моих снов, и я вижу в ней ту комнату в La Bonne Mère, голубую и желтую, как мимоза, у кровати стоит ваза с цветами, у открытого окна – колыбель. В комнатке полно игрушек: кроликов, мишек и конструкторов; в шкафу висят вещи ручной вязки, у двери стоит лошадь-качалка, вырезанная вручную, как и деревянная колыбель. Но дитя в колыбели не Анук. Пар показывает мне маленького мальчика, который никогда не последует за ветром, сколько бы тот ни звал. Этот мальчик был желанным ребенком. Этого мальчика любили. Этот мальчик был бы счастлив здесь. Этот мальчик был бы дома в Марселе, рвал бы сливы с дерева, растущего за La Bonne Mère, играл в Старом порту, гонялся за бродячими собаками и мечтал о кораблях, проплывающих мимо. Но сын Марго не выжил.

И пустота, которая осталась после него, голодна.

Зачем, Марго? Чего ты хочешь? Я переняла твои рецепты. Прочла твою книгу. Увидела отпечаток ножки Эдмона на странице. Куда бы я ни направилась, память о тебе и о нем не умрет. Но я не могу дать тебе еще и это. Не могу изменить свою суть. Не могу изменить будущую суть своей дочери.

Снова голос матери: Виан, вспомни, чему я тебя учила. Мать подобна акуле, chérie: если она заснет, то умрет. Ты спишь слишком долго. Пора проснуться и…

– Бежать, пока не разразилась гроза.

Я осознала, что закрыла глаза. Открыв их, я увидела, что торговка марсельским мылом застегивает ремни на боку своей тяжелой плетеной корзины. Лиловые тучи уже совсем близко; в них ветвятся молнии.

– Что вы сказали?

– Что мне пора бежать. Пока не разразилась гроза.

Женщина взвалила корзину себе на спину.

– Если дождь попадет в мой товар, от него одни обмылки останутся.

Я смотрела, как она прилаживает груз, и внезапно мне стало не по себе. Когда я выбирала мыло, мне показалось, что она моложе, но сейчас я видела, что она намного старше и коса на ее спине не серая, а почти белоснежная. Это была женщина с Рю-дю-Панье. Она наблюдала за мной глазами цвета лиловых туч с ветвящимися молниями.

– Хамсин! Ты выглядишь по-другому.

– Иногда полезно слиться с толпой.

Она улыбнулась.

– Так ты решила уйти, – сказала она. – Ты покидаешь Марсель и двигаешься дальше.

– Откуда ты знаешь?

– Я многое знаю.

Между нами упала крупная капля дождя, хлестнув по дороге, как ругательство.

– И все же, отправляясь на поиски себя, постарайся не забыть саму себя. Ты не хочешь такой жизни для своего ребенка, Вианн. Менять направление вместе с ветром, вздрагивать, раскладывая карты. Маленький мальчик будет тебе в радость. Хорошенький мальчик с синими как море глазами, который любит свою мать и никогда ее не покинет. Мальчик, который спит по ночам и не слышит зов ветра.

Это прозвучало почти как угроза. И все же голос женщины был добрым.

– У меня будет дочь, – сказала я.

– Тогда беги, – ответила женщина. – Надвигается гроза.

7

10 октября 1993 года

Пока она говорила, на камни мостовой передо мной упала еще одна капля. Другая. Третья; большие, как пятифранковые монеты. Раскат грома, словно грузовик едет вниз по холму, и внезапный проливной дождь. Мостовая потемнела. Хамсин исчезла.

Я бросилась к ближайшему балкону, под которым стоял мужчина. Светлоглазый; лет тридцати, в чем-то вроде темного плаща, из-под которого виднелся пасторский воротник. Меня охватила внезапная тревога – страх матери перед Черным Человеком по-прежнему сидит во мне как заноза, – но прятаться было больше негде, не рискуя промокнуть насквозь.

Мужчина бросил беглый взгляд на мое лицо, когда я