Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус - Анаит Суреновна Григорян
Александр запнулся о крышку люка, на которой был изображен улыбающийся осьминог в повязке-хатимаки[157], высунувшийся из кувшина-ловушки[158]. Акио поймал его за плечо, не дав упасть на мокрый асфальт.
– Осторожнее, амэрика-дзин-сан.
– Вообще-то, меня все друзья Сашей зовут. Произносится как «Са-ша».
– Са… са… ся… – попытался повторить Акио, покривил губы и засмеялся[159]. – Тебя так в твоей Америке девчонки, что ли, называют?
Александр открыл было рот, чтобы возразить, но Акио продолжил:
– Моя первая девчонка в средней школе была меня на год старше и называла меня А-тян, ей это казалось ужас каким милым. Я вообще-то не возражал: в средней я был заводилой и мог, если что, разбить нос и старшекласснику, так что мне было все равно, как она меня там называет, – девчонки они и есть девчонки, и если уж девчонка дала тебе дурацкое прозвище, ты можешь из кожи вон вылезти, а она все равно будет называть тебя так, как ей вздумается, да еще тыкать в тебя пальцем и глупо хихикать. Мы с ней после уроков ходили на побережье, и я учил ее свистеть в дырявые ракушки.
– Вот как…
– А после школы она спуталась с каким-то приезжим, и как-то по дороге с работы я видел их на берегу: она подняла с берега ракушку и поднесла к его рту. – Акио раздраженно ударил кулаком по раскрытой ладони – звук из-за дождя получился похожим на шлепок. – Вот и вся история. С того случая я с ней ни разу не разговаривал, а потом она замуж вышла за парня из Нагоя и насовсем отсюда уехала.
– Это… – Александр на мгновение замешкался, – очень печально, Игараси-сан.
– Короче говоря, мне проще называть тебя амэрика-дзин-сан, терпеть не могу всех этих дружеских прозвищ. К тому же ты пытался увести у меня девушку, зачем мне быть с тобой вежливым?
– Я…
– Да ладно! – Акио махнул рукой. – Считай, забыли!
Они свернули на узкую улочку, изгибавшуюся по задворкам между прижатых к стенам домов высоких газовых баллонов, вентиляторов климат-контролей, маленьких мотоциклов и велосипедов с багажниками-корзинками и громоздившихся тут и там деревянных ящиков и картонных коробок. Некоторые дома, обшитые поржавевшими гофрированными листами жести, больше бы напоминали сараи, если бы в их окнах не виднелись цветы и иногда – книги или игрушки. В одном из окон Александр заметил девочку, обнимавшую плюшевого Дораэмона[160] и со скучающим видом разглядывавшую пушистые приземистые сосны небольшого ухоженного садика дома напротив. Девочка тоже увидела его и Акио, улыбнулась и помахала им рукой. Александр остановился, чтобы помахать в ответ. Под ногой раздался треск: опустив глаза, он понял, что наступил на керамический осколок ловушки для осьминогов. На обочине среди уже начинавшей желтеть травы валялось множество таких ос– колков.
– Ээ, амэрика-дзин-сан, да ты, похоже, проголодался, совсем не смотришь под ноги, – добродушно заметил Акио. – Здесь поблизости есть одно заведение, там мой хороший приятель работает. Можно там перекусить и выпить чего-нибудь.
Александр рассеянно взглянул на дверь дома, в окне которого сидела девочка: возле двери к деревянной стене кнопкой был прикреплен покоробившийся от влаги тетрадный листок с неровной надписью хираганой: «Фуми-тян, приходи сегодня в восемь вечера в наш клуб». Вокруг листка на стене виднелось множество следов от кнопок. Он снова посмотрел в окно, но девочка уже отвернулась и смотрела куда-то вдоль улицы, подперев подбородок ладонями, только Дораэмон продолжал бессмысленно таращиться на них с подоконника. Он рассеянно кивнул:
– Да, можно где-нибудь выпить.
Возвращаться домой совсем не хотелось.
Они прошли еще немного по изгибающимся улочкам, свернули в узкий проход между домами, где от них с мяуканьем шарахнулась грязная бездомная кошка, вышли из него на одну из широких улиц и оказались прямо перед кафе «Анко» («самые вкусные якитори на всем побережье и большой выбор напитков»). Возле разбитого кувшина, из которого уже торчал чей-то черный зонт, все так же стоял по-дурацки ухмыляющийся тануки, и ветер трепал видавший виды норэн с нарисованным анко.
– Наверняка они сговариваются, когда никто их не видит, – хмуро заметил Александр.
– Кто? – не понял Акио.
Александр махнул рукой в сторону тануки и анко. Акио фыркнул:
– Ну ты и шутник, амэрика-дзин-сан!
Он приподнял штору, открыл раздвижную бамбуковую дверь, издавшую при этом громкое дребезжание, и они оказались в уютном полумраке кафе. Возле дальней от входа стены сидел, ссутулившись и сунув ноги под котацу, одинокий посетитель в неожиданном для Химакадзимы черном деловом костюме – видимо, хозяин оставленного у входа зонта. Уже знакомый Александру парень, жаривший якитори, поднял голову и широко улыбнулся, увидев Акио:
– О, Акио-кун, привет! Давненько не виделись!
– Здорово, Сато! Сколько раз говорил тебе, не делай вид, будто бы ты меня старше![161]
– Я старше тебя на три недели, Акио-кун, а в младшую школу пошел на целый год раньше! – Улыбка парня стала еще шире. – Это кое-что да значит!
– Ээ, да только после средней ты вылетел!
– Что правда, то правда. – Сато смущенно почесал затылок, потом, опомнившись, быстро сполоснул руки и перевернул якитори. – Располагайтесь, пожалуйста, сейчас я подойду.
– Спасибо, – Александр кивнул.
Посетитель, сидевший в глубине кафе, обернулся, услышав его голос.
– О, Арэкусандору-сан! Неужели это вы?! Какое счастье!
– Такизава-сан?!
Такизава уже выбрался из-под котацу и согнулся в поклоне.
– Такизава-сан, познакомьтесь, это Игараси-сан, мой друг. Игараси-сан, это господин Такизава, мой бывший коллега из Банка Нагоя.
– Приятно познакомиться, Игараси-сан, – Такизава снова поклонился.
Акио улыбнулся и протянул ему руку для пожатия:
– Можно просто Акио.
– Я очень рад. Меня зовут Такизава, Такизава Рюноскэ, как знаменитого писателя, вот только за свою жизнь я написал разве что несколько любовных писем и кучу финансовых отчетов, а родители надеялись, что я стану творческим человеком – с таким-то именем. Но только, кажется, мне досталась вместо раковины моллюска его мякоть[162]. – Такизава выпрямился и провел
