Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров

начальником как для отца, так и для матери. Стоит отметить «странную» особенность. Оба письма были адресованы не главе семьи, а Иоганне. И оба напоминали не предложения сватовства, а приказ, хоть и выдержанный в галантных тонах. Что ж, король знал, кому адресовал его. Отец в случае категорического возражения мог бы выйти в отставку. А для матери ее положение при берлинском дворе было жизненно важным. Уж какие аргументы она использовала для уговоров мужа, неизвестно, но 4 января дисциплинированно доложила королю: «Князь дал согласие. Самая поездка, в настоящее время года действительно опасная, меня нисколько не страшит».

Теперь каждый день посыпались депеши из Берлина и Петербурга — поторопиться. Семья собиралась лихорадочно. Впрочем, Иоганна видела главным действующим лицом себя. Читала письма-приказы, отдавала распоряжения, отбирала наряды. Для дочери наскоро взяли лишь три платья, дюжину рубашек и несколько пар чулок. Через неделю выехали в Берлин. Причем здесь под предлогом «тайной миссии» мать вообще не пустила Фикхен ко двору. Ринулась туда сама. Фридрих принял ее с глазу на глаз. Дал исчерпывающие инструкции, принятые ею с энтузиазмом.

Но король пожелал увидеться и с дочерью. А Иоганна настолько занеслась в роли доверенного эмиссара короля, что делиться ею с Фикхен никак не желала. Она отговорилась, что дочка больна. Однако у короля ума было побольше. Раскусив лукавство, он велел Иоганне прийти с Фикхен через два дня на обед к королеве. Упрямая мать даже его приказа ослушалась. Явилась одна. На новые отговорки о болезни Фридрих очень вежливо уличил ее во лжи. Иоганна даже сейчас пыталась выкручиваться, что дочь не одета. Король пожал плечами, что без нее обед не начнут, будут ждать хоть до завтра. Только тогда матерь призналась, что у ее «золушки» даже нет придворного платья.

Фридрих послал ей платье одной из собственных сестер. Дождался, встретив ее в передней. А вечером на балу Фикхен усадили за стол короля, рядом с ним. Мать — за стол королевы, а отца — с генералами и придворными чинами. Девушка робела, оказавшись рядом с монархом и слушая его «тысячу учтивостей». А он знал, что делал. Дал урок Иоганне, что с дочерью, достигшей подобного уровня, так обращаться нельзя. Очаровал девушку вниманием (и щелчком по носу матери), постарался оставить о себе самое теплое впечатление — на будущее пригодится. И русским дипломатам, агентам продемонстрировал, как он относится к невесте наследника.

16 января семья покинула Берлин. Но прусского фельдмаршала императрица (и тем более Бестужев) сочли в России лишним, о чем заранее предупредили через своего посла. Чтобы не привлекать внимания, Иоганна с дочерью должна была следовать инкогнито, под именем графини Рейнбек. Проезжая мимо Штеттина, Фикхен трогательно распрощалась с отцом. При расставании он сунул дочери записку, требовал строго хранить лютеранскую веру. Девочка обещала, заливаясь слезами. Они виделись в последний раз.

Глава 4

Фикхен становится Екатериной

Поездке Иоганны и Фикхен в Россию посвящен один из романов Нины Соротокиной и второй фильм Светланы Дружининой о приключениях гардемаринов. Там герои спасают путешественниц от банды французского дипломата де Брильи. К реальности сюжет ни малейшего отношения не имеет. В данное время Франция была лучшей союзницей Пруссии, они действовали заодно. Дам сопровождали трое слуг и две камеристки, ехали тремя каретами. Фридрих обеспечил, чтобы на каждой почтовой станции их уже ждали свежие лошади, на переправах паромщики и рабочая сила.

Однако дорога была ужасной — грязища, ухабы, ямы, зимой ею никто не пользовался. За каждой каретой тащили прицепленные сани, но они только тормозили движение, снег так и не выпал. Хотя было очень холодно, задувал студеный ветер, женщины закрывали лица шерстяными масками. У Фикхен от холода так немели ноги, что ее выносили из кареты на руках. Отогревались на постоялых дворах, но там атаковали полчища клопов и тараканов. За Мемелем въехали в Курляндию, и почтовые станции кончились, лошадей приходилось нанимать у местных крестьян.

Зато в Митаве ждали уполномоченные императрицы с присланными ею собольими шубами, охраной, конями. По льду пересекли Двину и российскую границу, и инкогнито кончилось. В Риге была пышная встреча: салюты, колокольный звон, музыка, запруженные улицы. Отдавали честь построенные войска, кланялись парадно одетые дворяне, горожане. Кстати, почетным караулом командовал тот самый барон Мюнхгаузен, служивший в России, а потом за склонность приврать прославленный книгой Распе.

Троице-Сергиева лавра

Этот резкий переход из грязи и убожества в атмосферу яркого праздника ошеломил Фикхен. А как кружило голову, что встретивший их праздник предназначен именно для нее! И он не завершался. От Риги уже лежал снег. Погрузились в царские сани с удобными теплыми кибитками, с многочисленной свитой в три дня домчались до Петербурга. Елизавете в это время вздумалось пожить в Москве. Как обычно, с императрицей туда перебрались и весь двор, правительственные учреждения. Но часть сенаторов оставалась в столице, для Фикхен с матерью и здесь организовали торжественную встречу.

Однако Иоганне напомнили и о тайной миссии. Когда ехали по улицам через толпы приветствующего, радостного народа, секретарь прусского посольства Шривер бросил в экипаж записку. В ней был перечень российских политических и придворных фигур с краткими характеристиками, степенью их близости к государыне [11, с. 77]. В Петербурге предстоял трехдневный отдых. Елизавета приготовила им одежду — представляла, что наряды гостий из Цербста могут быть бледноваты для ее двора. Фикхен получила такое платье, о каком никогда и мечтать не смела. 30 лет спустя подробно описывала его, настолько сильным было тогдашнее впечатление. Впрочем, ждали их не только платья. Прусский посол Мардефельд и Шетарди специально задержали отъезд в Москву. Повидались, пошептались с Иоганной. А первое задание оговорил ей еще Фридрих в Берлине — посодействовать падению Бестужева. Теперь уточнялись ее функции, методы, связи, кто при дворе является союзником.

Из Петербурга выехали целым поездом из трех десятков саней. И здесь-то не было уже никакой речи о трудностях. Остановки и изысканная еда в путевых дворцах императрицы. Наезженный тракт и собирающиеся к нему крестьяне — хоть мельком глянуть на невесту наследника, на ее пролетевший экипаж. А Фикхен открывала для себя не только новую страну, а будто новый мир. Необозримые пространства, великолепие природы, приветливые люди. И колоссальное могущество царицы — девочка буквально ощущала его во всех встречах, в обеспечении их поездки.

В Германии она не оставила ничего дорогого и близкого, кроме отца и гувернантки. По нескольку раз