Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров
Но и Бестужев о нависшей над ним угрозе знал. Он же, кроме международных дел, возглавлял почтовое ведомство. Перлюстрировал корреспонденцию, в том числе дипломатическую. Она использовала шифры, однако вице-канцлер привлек талантливого математика академика Гольдбаха и читал все донесения Шетарди. Ему очень бы хотелось ознакомиться и с перепиской прусского посла. Да только Гольдбах был евреем из Пруссии, работать против нее категорически отказался. Хотя и Шетарди писал о своих связях с Иоганной, Лестоком. И они ему писали…
Зная характер Елизаветы, Бестужев не спешил козырять перед ней полученными сведениями. Он подготовил бомбу из 69 писем — подборку цитат Шетарди о самой императрице. Что из-за ее «тщеславия, слабости и опрометчивости с ней невозможен серьезный разговор». «Елизавете нужен мир только для того, чтобы использовать деньги на свои удовольствия, а не на войну, главное ее желание — переменить четыре платья за день, а потому видеть вокруг себя преклонение и лакейство. Мысль о малейшем занятии ее пугает и сердит». Были и такие ее характеристики: «Лень, распущенность, любовь к наслаждениям…» Ознакомившись с подобными оценками «старого друга» (составленными для Европы, для французского короля, двора, правительства!) царица страшно разгневалась.
Хотя смолчала, отреагировала не сразу. В мае собралась в паломничество в Троице-Сергиев монастырь. У Елизаветы это протекало своеобразно. Сопровождал ее весь двор. Царица добросовестно шагала пешком, сколько осилит. Дальше ждали кареты. Отвозили обратно в Москву или в разбитый в живописном месте городок полевых шатров, где были накрыты столы, приготовлен ночлег. А на следующий день кареты подвозили к тому же месту, где забрали государыню накануне, и поход возобновлялся. Вместе с сотнями придворных шагали и наследник, и Фикхен с матерью. Девушка снова постигала для себя Россию, ее поля и леса, незнакомые обычаи.
Но Шетарди, однажды уже побывавшего в таком богомолье и возлагавшего на него большие надежды, на этот раз неожиданно не пригласили. В отсутствие царицы к нему явился начальник Тайной канцелярии Ушаков с чиновниками. Предъявил предписание: в 24 часа выехать из Москвы и покинуть Россию. Ошарашенный француз заикнулся о причинах — Ушаков ткнул носом в его же тексты. Шетарди спал с лица. Понял, что Елизавета с ним обошлась очень мягко. Посланником он был неофициальным, без верительных грамот. Мог бы загреметь и в застенки. Но до границы он поехал под арестом, с вооруженным конвоем.
А Иоганна с дочерью добрались до лавры. Наследник Петр (обычно его называли просто титулом, «великий князь») почти постоянно находился с ними. Он с детства был лишен общения со сверстниками и в лице Фикхен нашел «подружку». Болтал с ней напропалую, возились в играх. Девушка была более умной и развитой, но считала долгом сближаться, подстраиваться к его уровню. Хотя иногда его признания коробили и шокировали — например, что он был влюблен в одну из фрейлин, сосланных по делу Лопухиных. Ухаживаний, как от дяди Георга Людвига, Фикхен от великого князя не видела. Но по указаниям Брюмера он периодически говорил, что девушка ему нравится, что «не хочет никого», кроме нее.
И в лавре великий князь зашел в выделенные ей с матерью покои, щебетали ни о чем. Внезапно появилась Елизавета, позвала Иоганну в другую комнату. Следом промчался бледный Лесток. Фикхен с Петром сели на подоконник, не зная, что случилось. Шутили, смеялись. Разговор за закрытыми дверями был долгим и жарким. Лесток вывалился взмыленный. Выпалил молодым людям: «Этому веселью сейчас конец». А девушке в панике объявил: «Вам остается только укладываться, вы тотчас отправитесь к себе домой».
Лесток исчез, а Петр, недоумевая, рассуждал — если мать в чем-то виновна, то дочь здесь ни при чем. Она растерянно бормотала, что ее долг следовать за матерью. Юноша воспринял это совершенно равнодушно, и Фикхен ясно поняла: он расстанется без всякого сожаления. Однако на первый раз обошлось. Иоганну с дочкой спасла принципиальность Гольдбаха, не расшифровавшего донесения Мардефельда — а там от лица матери передавались запредельно грязные сплетни про императрицу. В итоге Иоганна получила крутую выволочку только за то, что полезла в дела, ее не касающиеся. И Лесток получил.
Государыня этим удовлетворилась. Не стала рушить сюжет, который сама же строила, с уже понравившейся ей девочкой. По возвращении в Москву, 28 июня, состоялась церемония перехода Фикхен в православие. Она прочла Символ Веры твердо, выразительно — Елизавета залилась слезами умиления. Согласно практике, утвержденной Синодом в 1722 г., девушку присоединили к Русской Церкви через таинство Миропомазания. А государыня сама дала ей новое имя и даже отчество: Екатерина Алексеевна, в честь собственной матери.
А назавтра, 29 июня, был праздник святых Петра и Павла, именины наследника. К этому дню царица приурочила обручение. Молодые обменялись кольцами, были объявлены женихом и невестой с соответствующим утверждением «золушки» из Цербста в государственной иерархии. Но и подковерная схватка за влияние на Россию не прошла бесследно, и стало ясно, кто в ней победил. На праздничном обеде обер-церемониймейстер по привычке обратился к «всесильному» Лестоку, в каком порядке рассадить иностранных дипломатов. Тот столь же привычно распределил и доложил государыне. Но она отчитала приближенного по первое число: что будет, если дипломаты вздумают лечить людей? Так почему медик суется в международные дела? А Бестужев по случаю обручения наследника наконец-то был возведен в ранг канцлера, получил богатые имения. Вице-канцлером царица поставила помогавшего ему Михаила Воронцова.
Фикхен-Екатерине при переходе в новый для себя статус оставалось только схитрить перед отцом, смягчить удары для него. Об обращении в Православие написала ему постфактум, когда дело уже совершилось и что-либо предпринимать было поздно. Дескать, царица назначила день внезапно, и дочка не могла его раньше предупредить. И насчет переименования сгладила, будто императрица лишь благоволила добавить к существующим именам еще одно, своей матери, выходило — Екатерина София Августа Фредерика. Но уже в следующем письме наставники, видимо, поправили ее: «Вследствие данного мне Вами отеческого благословения я приняла восточную веру». Без всякой драматизации, конфликтов. Ну а как же, благословение отца на сватовство в Россию было? Было. Отсюда вытекало и остальное. И подписать дочка не удержалась: Екатерина, великая княгиня [14]. Да, она стала русской великой княгиней! Германское детство уходило в прошлое вместе с прежними именами. И отец тоже — как ни любила его дочка,
