Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров
В вестибюль вышел Лесток. Появился Брюммер с юным наследником. Тот отбарабанил вычурное заученное приветствие. Но Фикхен даже не успела толком разглядеть будущего мужа — позвали в государыне. Повели через анфиладу залов, мимо выстроенных кавалеров и дам. Императрица поразила девочку красотой и величием. В роскошном серебряном платье, в сверкании бриллиантов. Ошеломило и осознание: ее саму привезли на такую же роль, будущей императрицы. Елизавета надолго стала для нее идеалом.
Она оказалась и ласковой, обаятельной. Обняла путешественниц. Всплакнула, заметив их сходство с покойным своим женихом. На благодарности за ее милости ответила: «Все, что я сделала для вас до сих пор, — ничто в сравнении с тем, что я еще намерена сделать для вашей семьи». Елизавета была довольна. Ее приказ выполнили, доставили дам четко в назначенный срок. На следующий день праздновали 16-летие наследника, и государыня возложила на Фикхен и ее мать красные ленты ордена Святой Екатерины. Это уже был знак — невеста выбрана: женского ордена России удостаивались дамы из императорской семьи.
Выделили и покои во дворце, солиднейшее содержание, слуг. Для Фикхен сразу назначили троих учителей. Русский язык ей преподавал академик Василий Адодуров. Танцы — выдающийся балетмейстер Ланде. Православие — ученый богослов архимандрит Симон (Тодорский), он наставлял Закону Божьему и наследника. И вот с ним не возникло никаких казусов в отличие от пастора Вагнера. Отец Симон был умелым педагогом. Много общался с протестантами, сам окончил университет в Галле. Начал с догматики, общей для православных и лютеран, а уж потом тонко объяснял различия.
Однако новая жизнь, которая только начала открываться для девочки, чуть сразу же не оборвалась. В стремлении поскорее стать «русской» она пылко накинулась на изучение языка. Уроками не удовлетворялась. Вскакивала ночью с кровати, в рубашке босиком ходила по комнате, заучивая слова. Ее прохватило. Миновало лишь 10 дней после приезда, Иоганна с дочерью собирались на обед к наследнику, и Фикхен вдруг заколотил озноб. Ее уложили в постель, и от жара она потеряла сознание.
Врач определил плеврит. Пять дней лечил какими-то примочками, они не помогали. Императрица была в отъезде по монастырям. Примчалась с лучшими лейб-медиками, приказала пустить кровь — в те времена это считалось панацеей при всех болезнях. Фикхен стойко выдержала процедуру, и Елизавета подарила ей бриллиантовые серьги с бантом. Хотя кровопускания лишь ослабляли организм, 19 марта стало совсем худо, и врачи уже надежды не давали. Иоганна предложила позвать пастора. Но девушка неожиданно попросила пригласить отца Симона.
Это одним махом вознесло ее в глазах императрицы и всех русских. В литературе пожелание Фикхен нередко объясняют расчетливым умом, ход-то получился крайне выигрышным. Но предполагать подобные игры в мучениях, в полузабытьи на грани смерти, было бы совершенно нелепым. Истинные причины сумела очень хорошо вскрыть кандидат исторических наук Ольга Елисеева. Всплывали запугивания пастора Вагнера, картины ада, настолько впечатлившие Фикхен. У лютеран исповеди нет, пастор лишь напутствует умирающего. А причастие — чисто символическое воспоминание о Тайной Вечере. Оно совершается изредка, взрослыми, и девочка у причастия еще не была. У православных же это — Таинство соединения с Христом. Отец Симон успел объяснить, что в нашей вере предсмертная исповедь и причастие освобождают от грехов, спасают душу. Вот девочка и потянулась к священнику. Очевидно, не только побеседовала, а упросила исповедовать и причастить ее. И тем самым уже приобщилась к Православию [2, с. 38–42].
Но и состояние ее после этого стало улучшаться! У нее, по собственным воспоминаниям, лопнул внутри какой-то «нарыв», она отхаркивала гной и мокроты, жар спал. Только кровопускания (а их производили 16 раз) совершенно измотали ее. Она еще и находила в себе силы шутить, чтобы ей вместо потерянной немецкой крови перелили русскую — молва об этом тоже расходилась при дворе. Фикхен научилась извлекать и другую пользу в своем положении. После процедур лежала обессиленная. Приставленные дамы, считая ее спящей, чесали языки о придворных событиях — и девушка училась, узнавала много нового для себя.
А вот мать во время ее болезни проявила себя отвратительно. Всюду вмешивалась, командовала, перессорилась с врачами и камеристками. В конце концов Елизавета удалила ее от дочери, запретила находиться в ее комнате. Фикхен пролежала 27 дней. Исхудала, осунулась, была бледной, поредели волосы. 21 апреля ей исполнялось 15 лет, и приходилось выйти на торжества по этому поводу. Елизавета прислала ей банку румян и велела нарумяниться в виде исключения (при дворе такой косметикой не пользовались). Однако молодость брала свое, здоровье восстанавливалось — и внешность тоже.
Но и в дальнейшей подготовке невесты мать наломала дров. Предстоял официальный переход в Православие, а Иоганна закинула удочки, чтобы дочери разрешили остаться лютеранкой. Ссылалась на прецедент принцессы Шарлотты — супруги сына Петра I Алексея. Подобные запросы Елизавета отмела. Однако Иоганна заупрямилась. Вероятно, видела в этом свой долг на службе лютеранской Пруссии. Не осмеливаясь открыто возражать императрице, стала ссылаться на дочь. Дескать, это она не хочет отступаться от родной веры, дала обещание отцу, страдает, мучится.
Ничего подобного и в помине не было. С родной верой у Фикхен издавна были проблемы в отличие от уроков отца Симона. Позже она называла «лютеранский обряд» «самым суровым и наименее терпимым» [12, с. 254], а в России пришла к убеждению, что «венец небесный не может быть отделен от венца земного» [11, с. 78–79]. Единственное, что ее смущало, — как смягчить удар для отца. Но она попала в трудное положение: привычка во всем повиноваться матери укоренилась в ней прочно.
Но тут уж забил тревогу безбожник Фридрих. Подключил все силы своих дипломатов. Лично писал Иоганне: «Мне остается только просить Вас победить в Вашей дочери отвращение к православию» — о чем ему переполошенно доносил Мардефельд. Убеждать Фикхен взялся и юный наследник (под диктовку Брюммера). К ней прислали пастора прусского посольства: доказывать, что лютеранская и православная вера почти одно и то же, а заодно разрешить от обещания отцу. Конечно же, «уговорили». Да и мать осознала, что проявила неуместное рвение.
Ее подправили, чтобы лучше занялась делом, помогла Шетарди нанести удар по Бестужеву. Иоганне ставилась задача обеспечить французу конфиденциальную аудиенцию у государыни. А там он предложит сделку о признании императорского титула Елизаветы Людовиком XV
