Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Рахиль, мама Майи, тоже не прошла мимо искусства: увлёкшись кино, поступила во ВГИК. Ещё студенткой стала активно сниматься, причём в главных ролях.
Ра Мессерер стала настоящей звездой немого кино. Так её и представляли в то время. Она много снималась, играя угнетённых женщин Востока – жён мужей-тиранов. Её восточный тип лица очень нравился режиссёрам подобных фильмов.
Вот как описывала Рахиль всё та же Суламифь: «Печальные глаза. Чувственные скорбные губы. Миниатюрная, изящная, она очаровывала кинорежиссёров внешностью рафаэлевской мадонны…»
Эта удивительная красота, редкостная гармония черт перейдёт и дочке Рахили. В Америке во время первых гастролей её будут сравнивать с мадоннами Боттичелли, публикуя его картины рядом с фото балерины.
Большинство детей и внуков московского зубного врача в итоге не просто ушли в искусство. Они стали супердинастией в русской культуре. В 1930-е годы в Москве прошёл целый творческий вечер Мессереров во МХАТе. Несмотря на то что начинался он необычно поздно, в полночь, ажиотаж стоял такой, что вызвали конную милицию. Зрители рвались сюда попасть, предвкушая невероятное зрелище. Ещё бы! Азарий Плисецкий в своей книге «Жизнь в балете» приводит программу творческого бенефиса Мессереров:
«Из программки можно было узнать, что на вечере будут играть сцены из спектакля “Чудак” А. Афиногенова, “Хорошая жизнь” С. Амаглобели, “Волки и овцы” А. Островского, “Двенадцатая ночь” Шекспира – с участием Азария Азарина и Елизаветы Мессерер. Также будут показаны отрывки из кинокартин “Жена”, “Прокажённая”, “Сто двадцать тысяч в год” с участием Ра Мессерер. Суламифь Мессерер исполнит “Танец с обручем”, Асаф Мессерер – “Танец футболиста”, вместе они станцуют па-де-де из балета “Дон Кихот”».
Именно Суламифь разглядит в рыжей непослушнице талант балерины, несмотря на неправильные, по балетным стандартам, стопы и угловатость фигуры. А когда Плисецкая станет танцевать в Большом, то как раз класс дяди Асафа, сменившего карьеру известного танцовщика на призвание талантливейшего репетитора-педагога (по его учебнику техники балета учатся до сих пор), станет для неё главным и определяющим. Только он мог усмирить её непокорный нрав и направить неуёмную энергию в нужное русло.
Не только Майя, но и ещё двое детей Рахили Мессерер и Михаила Плисецкого – Александр и Азарий окажутся на сцене Большого театра, став артистами балета. Правда, всю жизнь проведут в тени своей гениальной сестры.
Это будет их главная роль и на сцене, и в жизни. Пьянящего счастья она не приносила. Скорее тяжелое испытание. Не позавидуешь.
Кровная обида
Но и Майе Плисецкой такая большая родня благодатной радости не принесла. Родственники оказались богаты не только талантами.
«Ты, Майя, оскорбила родных. Их нет. Они уже не могут причитать. Даже в тряпочку. Поэтому комментарии к твоей книге (которую считал бы хорошей, если бы ты совсем не касалась родных) подписываю и от их имени. Они были бы со мной согласны.
Азарий, Маттаний, Рахиль, Асаф, Эля, Нуля, Нодя.
25.08.94».
Родной дядя Александр Мессерер написал Майе не сразу. Раздумывал или, может быть, не решался. В итоге получился манифест. Таким сильным будет его возмущение.
К письму, написанному от руки, Александр (Аминадав) Мессерер приложит несколько печатных листов комментариев, словно набранных для печати. Может, хотел где-то опубликовать. И вот теперь это письмо впервые опубликовано. По их тону видно, что это один большой жгучий родственный упрёк: «Майя, как же ты могла? Мы ведь не чужие».
Могла. Характер такой. Иначе не была бы сама собой. В невероятной по силе эмоций и откровений книге «Я, Майя Плисецкая…» она выпалит правду-матку в лицо всем.
Не пожалеет и родственников. Кого-то вспомнит добрым словом, с любовью, а кого-то ославит, заклеймит. Первые – возрадуются, что их имя вписано в историю светлой краской, вторые – онемеют от возмущения, не в силах что-либо изменить. А больше всех возмутятся те, кого она не посчитала нужным даже упомянуть. Как младший брат Азарий, который с обидой напишет об этом через много лет уже в собственных мемуарах.
Что же такого узнали о себе родственники?
Александр утверждал, что родным языком для семьи Мессерер был не литовский, как написала Майя, а русский. Литва входила в состав Российской империи.
Разве на такое обижаются?! Майя Михайловна появилась на свет в Москве и не могла помнить, в отличие от дяди, те времена. А дедушка с бабушкой действительно жили в Вильно, да и мама Рахиль там родилась. Слегка напутала с языком, но такое бывает не только с великими.
Однако не это больше всего задело за живое.
Приведу дословно воспалённые строки из комментария дяди Александра к книге Плисецкой «Я, Майя Плисецкая…».
Страница 21:
«У матери “пунктик”! Майя думает, что читатель, к которому она часто обращается, поймёт и поддержит её отношение к матери. На самом деле всех, кроме Щедрина, будет шокировать это словечко, такое пренебрежение, неуважение к матери.
Здесь же Майя клевещет на своего отца. Будто его раздражала любовь матери к родным и их обилие. Наоборот, его очень радовало, что у Мессереров и Плисецких большие семьи, он очень внимательно, с любовью относился ко всем родным, рад был, когда все Мессереры собирались у него. А бывало это очень часто и в Москве – у Сретенских Ворот, а затем в Гагаринском переулке, и на дачах – в Домодедове, Серебряном Бору, селе Крылатском, в Химках, Малаховке, Загорянке. Если бы он не хотел близости родственников, то при его твёрдом характере он быстро бы их отвадил. Он не был мягкотелым человеком, не могущим противиться нашествию родственников или желанию жены. Он с удовольствием проводил свободное время со всеми нами – от старшего Азария до меня.
Да и сама Майя в те времена любила родных. Очень любила Миту, обожала Асафа, как танцовщика, любила Элю, которая ей пела и рассказывала старинные сказки, меня – я с ней играл и гулял (я на 9,5 лет старше её), Эммануила, который её двухлетнюю спас от неминуемого падения из окна четвёртого этажа.
Таким образом, родственникофобия Майи – не наследственная болезнь, а благоприобретённая и весьма усиленная влиянием Щедрина».
Страница 18, первый абзац:
«Л. Ю. Брик считала большим изъяном “молодой” многочисленность родни. А вот Лев Толстой, как известно, был счастлив тем, что у него много родственников. Ко всем был он внимателен и благожелателен, с удовольствием общался с ними».
Страница 12, второй абзац:
«Майя вспоминает, что её, маленькую, трепали за щёчку, приставали к ней. Это могли делать только редко видевшие её дальние знакомые. Среди наших многочисленных родственников это не было принято. Никто так не делал. Например, мои “приставания” (когда ей было четыре-пять лет, а мне четырнадцать-пятнадцать) заключались в том, что я поднимал её и с размаху бросал на подушки. При этом она визжала от восторга и, задыхаясь, кричала: “Ещё и ещё!”»
Страница 24:
«Отец не был рыжеватым. Настоящей шатен. Майя совсем на него непохожа».
Страница 26:
«Файер и Тарасова правильно делали, что не упоминали о своих заграничных родных. Майя тоже ни в одной анкете не писала о своих американских родственниках. Наоборот, всегда писала: “Родственников за границей не имею”. Так все делали. И нечего причислять себя к “смельчакам”, которых ждала суровая кара».
Страница 27:
«“Дети и внуки ленинградских тёток в брежневские времена врассыпную бежали от американских родственников”. Можно подумать, что Майя принимала их».
Страницы 60–61:
«“Я получила разрешение навестить маму и отправилась одна”. Неправда! Не одна, тринадцатилетняя, а со мной, 23-летним. Никакого разрешения не требовалось: Рахиль с Азариком были уже не в лагере, а в ссылке, на “вольном” поселении в Чимкенте. Мой брат Эммануил взял нам билеты (никакой орденской книжки не нужно было), и мы поехали. Деньги были у меня в потайном кармане, а 50 руб. в заднем кармане брюк. Их у меня тоже вытащили, когда мы входили в трамвай “А”
