Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Страница 68, шестая строка:

«“Помогли хлопоты”. Чьи? Майины, что ли, пятнадцатилетней школьницы? Хлопоты Миты и Асафа».

Страница 75:

«Абсолютно, мягко говоря, неправда. В очередях не Майя стояла, а я. Всё, о чём она здесь пишет (номера на ладонях, километровые очереди), было моей заботой. Я приехал в Свердловск в октябре 1941 г. и все два года эвакуации мы жили вместе, в одной комнате – Рахиль, Майя, Алик, Азарик и я. Кроме “отоваривания” карточек и тому подобное я раз в две недели ездил в Билимбай и привозил оттуда на санках и поезде картошку, чем мы в основном и питались все пятеро.

Майя даже не упоминает обо мне в Свердловске. Бог с ней, это её дело. Но приписать себе то, что делал я?! Она и карточек в руках не держала, всегда были они у меня.

Билеты в театр она не покупала. Не стояла за ними в очереди. В театре были знакомые, и она там занималась в балетном классе, у неё был пропуск в театр».

Страница 82, третья строка:

«“Надо было одеваться, кормиться и помогать братьям”. В те первые годы работы Майи в театре вся семья была на иждивении Миты, вплоть до того времени, когда Майе назначили балеринский оклад».

Страница 201:

«“Шура Красногорова”. Человека с таким именем не существует. Есть у Майи “главная” поклонница (с сороковых годов до сегодняшнего времени) Шура Ройтберг. Но Майя не переносит, боится, стесняется, не хочет ничего еврейского на людях, поэтому в своей книге она “перевела” фамилию Ройтберг с немецко-еврейского идиша на русский: ройт, rot – красный, berg – гора. Сочинила вместо Ройтберг “Красногорова”. Ну как охарактеризовать это? Только из уважения к читателю не буду писать нехороших слов. А следовало бы.

Где же, Майя, твоя гордость, о которой ты не единожды говоришь в своей книге?! (“Я гордая”, “Гордость не позволила”.)

Гордый человек не тот, кто кричит “я гордый”, а тот, кто ведёт себя всегда достойно. Гордость и самовлюблённость не одно и то же.

В этой связи обращает на себя внимание, что своего “малолетнего брата”, “младшего братишку” Майя ни разу не назвала по имени. Средний брат – Александр, Алик, а младший – без имени. Тут дело в том, что у младшего еврейское имя – Азарий. А ведь у Майиных деда и бабушки родной язык литовский. Как тут не вспомнишь Жириновского, у которого папа – юрист. Думается, что по той же причине не упоминается имя бабушки – Сима Моисеевна. Уж очень не по-литовски звучит».

Страница 434, вторая строка снизу:

«Об испанском художнике спектакля “Мария Стюарт” хоть и одна всего фраза, но ёмкая, прекрасно характеризующая художника и его работу. А о художнике “Кармен-сюиты” Борисе Мессерере – лишь “Боря заканчивал ажурный макет”».

Страница 343:

«Хороший, плохой? Красно-чёрно-жёлтый. А ведь сценография и костюмы “Кармен-сюиты” талантливейшие, на том же художественном уровне, что и хореография, и музыка. И прославился Борис Мессерер своими постановками балетов и драматических спектаклей в России не меньше, чем Хуго де Ана в Испании. Но Боря же родственник…»

Безусловно, дядя Майи явно перебарщивал в оценках, не выбирал выражений, настолько обида застила глаза, а гневные эмоции переполняли.

Лондонской тётки Суламифи Мессерер в этом списке «оскорблённой родни» не будет, хотя ей досталось едва ли не больше всех. Но обиду она затаит. И даже немного отомстит, что ли. В своих мемуарах, которые увидят свет позже откровений Плисецкой, нет-нет да и обозначит, что если бы не она, Суламифь Мессерер, то ещё не известно, кем бы стала Майя. Тётя действительно в судьбе Плисецкой сыграла немалую роль. Какую – об этом расскажу позже.

Младший брат Азарий тоже не подписался под письмом дяди Александра. Хотя имел законное право обидеться. В книге сестры он фигурирует просто как младший братик. А ведь именно Азарий держал связь с Альберто Алонсо, когда задумывалась «Кармен». Кубинский балетмейстер на нём и его партнёрше опробовал свои прикидки будущего балета с Майей. Азарий жил тогда в Гаване и работал в кубинском балете, даже танцевал с сестрой знаменитого хореографа.

А может, Майя Михайловна так и не смогла простить брату того, что, когда нужно было переезжать на новую квартиру, Азарий, по её словам, не забрал архив балерины, бросил какие-то картины и вещи. Не смог, забыл, не успел – непонятно. А дом быстро снесли. Её самой в Москве в тот момент не было. В том архиве как раз было много из того, что относилось к первой половине её творческой деятельности.

Но это была не первая их ссора.

Азарий окажется рядом с Майей, когда она по приглашению испанской королевы стала руководителем Национальной балетной труппы, чтобы помочь старшей сестре справиться с новым делом. Всё-таки танцевать и руководить – это разные профессии. А судя по мемуарам балерины, его как будто там и не было. Они ведь в итоге в Мадриде сильно разругались.

Как пишет в своей книге сам Азарий Плисецкий, «…охлаждение в отношениях с Майей после Испании продолжалось еще некоторое время, но в конце концов сменилось сближением, ведь после ухода из жизни Алика и мамы мы были друг для друга самыми родными людьми».

Азарий Михайлович приезжал в Москву из Лозанны, где он живёт, несмотря на свои восемьдесят восемь, немного работает в труппе Бежара. Мы встречались. И договорились даже поговорить обо всём. Встреча была назначена на утро. А поздно вечером, почти ночью, он написал, что «…вопросы предполагают длительные объяснения, в которые я не хочу вдаваться и полемизировать с Вами. Сожалею, если разочаровал Вас». В общем, не хочет возвращаться в прошлое. И отменил интервью.

Да, конечно, кровная обида родни на Майю была сильной и большой. Родственников по-человечески можно понять. Их выставили напоказ. Или, наоборот, как модно говорить, «отменили». Но стала ли Майя Плисецкая от этого менее великой? Ведь её ценили, любили, внесли в историю навсегда вовсе не за отношения с родными – хотя это, конечно, может отравить жизнь, а может украсить.

Родня умела выставлять своей великой родственнице счёт. И не раз. Справедливо и не очень. Как сказал мне при встрече Борис Мессерер, у Майи была такая ослепительная жизнь (так им казалось со стороны!), что многим сородичам тоже хотелось погреться под этим солнцем. Они считали, что это и их жизнь тоже.

Плисецкая всю жизнь жила под прицелом своих родственников. И это действительно был её крест.

Глава четвёртая

Родители: от ссылки до расстрела

«Миша был вызван в Москву, арестован в ночь на 30 апреля 1937 года. Нашла его в “мясорубке” Лефортове. Потом перестали принимать передачи. На розыск, в какой тюрьме, получила ответ – десять лет без права переписки. В дальнейшем сообщали, что, мол, умер в 1941 году в лагере», – из рассказа Рахили, жены Михаила Плисецкого.

Больше выяснить ничего не удавалось. Ни в органах НКВД, ни в госструктурах, ни среди многочисленных знакомых. Как будто все сговорились, – а муж был не последний человек, крупный государственный руководитель. Тем тревожнее было на душе. Но Рахиль продолжала биться о неприступную стену молчания. И всё боялась, что родит раньше времени. Она была беременна третьим ребёнком – Азариком.

Предчувствие беды появилось почти два года назад. Летом 1935 года Михаила Плисецкого срочно вызвали в Москву. Вначале казалось, что просто повысили, и это хорошо. Назначили на солидную должность в «Арктикугле». Дали новую квартиру в Гагаринском переулке, чёрную «эмку» с персональным водителем. Даже приказом наркома угольной промышленности отметили за хорошую работу. Он пропадал на службе сутками. Майя тем временем бегала в балетную школу на Пушечной, переживая за свои батманы и арабески. Радоваться бы, что жизнь становится всё лучше.

Но отец был как-то невесел. А однажды вернулся раньше времени домой совсем угрюмый. Лёг