Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
– Тебе нездоровится, папа?
– Меня выгнали из партии, дочка.
А вскоре его уволили с работы. Он осунулся, почернел. Почти не брился. Рахиль места себе не находила, но утешить не получалось. Муж ушёл в себя.
Близился Первомай. Михаила куда-то вызвали, домой он вернулся повеселевшим. Оказалось, дали гостевые билеты на Красную площадь, где должна была пройти первомайская демонстрация. Ура! Майя тут же бросилась к матери выбирать платье…
Но платье не понадобилось.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Это было 30 апреля 1937 года. На рассвете, за несколько часов до Первомая, под самое утро, часов в пять, лестница заскрипела под чугунной тяжестью внезапных шагов. Отца пришли арестовывать. Эти аресты на рассвете теперь уже многократно описаны в литературе, сыграны в кино, на театральной сцене. Но прожить это самой, поверьте, очень страшно. Незнакомые люди. Грубость. Обыск. Весь дом вверх дном. Ревущая, цепляющаяся, беременная – с пузом, растрёпанная мать. Надрывно кричащий, разбуженный, спросонья, маленький братец. Одевающийся дрожащими руками, белый, как снег, отец. Ему неловко. Отрешённые лица соседей. Разухабистая понята`я с зажжённой папиросой в зубах дворничиха Варвара, не упускающая случая подольстить властям (скорее бы вас всех перестреляли, сволочи проклятые, враги народа). И я, одиннадцатилетняя, худосочная, напуганная, плохо понимающая, что, собственно, происходит, с арабесками и аттитюдами в детской башке. С десяток раз примерившая перед зеркалом свой новый первомайский наряд на Красную площадь, который предстояло надеть на себя через какие-то три-четыре часа. Надеющаяся, что это ненадолго, какие-то несколько дней, и жизнь вернётся в привычное русло. И отец, старающийся меня утешить, – всё образуется. И последнее, что я слышу из уст отца, перед тем как дверь за ним захлопнется навсегда: “Слава богу, наконец-то разберутся…”».
Таким на всю жизнь запомнит она страшное апрельское утро. И никогда этого не простит Сталину.
С Михаилом Плисецким, как он и верил, разобрались. «За шпионаж, вредительство и участие в антисоветской террористической организации», сфабриковав дело по ложному доносу, управляющего трестом «Арктикуголь» Главсевморпути расстреляли.
В страшном 1937 году с «врагами народа» разбирались только так. Иногда отправляли по этапу. Но Михаил Плисецкий был крупной фигурой. Член ВКП(б) с 1919 года, работал даже в Кремле: «змея, пригретая на партийной груди…» Для демонстрации эффективной борьбы с «врагами народа» именно такие и требовались.
А потом пришли и за Рахилью: так была устроена машина репрессий. Жену Михаила взяли почти через год – 28 марта 1938-го, когда сыну Азарию было восемь месяцев. Вместе с сыном они провели полтора месяца в Бутырке.
У Азария Плисецкого хранится записка, написанная рукой Рахили: стихи на мотив песни «Моя мама шансонетка»:
«Утром рано на рассвете корпусной придёт,
на поверку станут дети, солнышко взойдёт.
Проберётся лучик тонкий по стене сырой,
заключённому ребёнку, крошке дорогой.
Но светлее всё ж не станет мрачное жильё,
кто вернёт тебе румянец, солнышко моё?
За решёткой, за замками дни, словно года.
Плачут дети, даже мамы плачут иногда,
но выращивают смену, закалив сердца.
Ты, дитя, не верь в измену своего отца!
4 утра 1938 г. Москва, Бутырская тюрьма».
Эту песню она без конца пела крохотному сыну, убаюкивая его и хоть как-то утешая себя.
Потом будет долгая и тяжёлая дорога в товарном вагоне, когда жена Плисецкого получит срок: восемь лет трудовых лагерей. Везли в вагоне для скота, без рессор, вместе с уголовницами, от них Рахиль узнала, куда везут. В Казахстан.
А дальше начинается невероятная история вызволения: не чудесная, а именно невероятная. Чтобы сложился этот спасительный пазл, звёздам понадобилось правильно сойтись не раз и не два.
Узнав по дороге о месте назначения, Рахиль на бумажке, которую давали для туалета, обгорелой спичкой написала:
«Дорогие мои!
Азарий со мной. Мне дали восемь лет ни за что. Мы стоим на сортировочной станции полтора месяца. Условия более чем тяжёлые. Едем в Казахстан».
Хлебом склеила «секретку». Адрес: «Москва, Асафу Мессереру».
С Азариком на руках смотрела в окно, ждала полустанок. Увидела стрелочниц. Бросила через зарешечённое окошко письмо. Одна женщина отвернулась. Рахиль, глазами показав на упавшее письмо, кивнула второй. И по её взгляду увидела, что та всё поняла. Поезд тронулся.
Звучит неправдоподобно, но письмо попало в руки Асафу! Родные наконец узнали, куда отправили Рахиль с сыном. И как вспоминала Суламифь Мессерер, она тут же стала думать, как вытащить сестру из лагеря. Повезло: очень вовремя её, известную балерину, наградили орденом Почёта. Прямо в разгар репрессий 1937 года. Судьба всегда иронична. С новеньким орденом на груди артистка бросилась по высоким и не очень кабинетам. Уповала на одно: у сестры совсем маленький ребёнок, не выживет! Разжалобить, правда, получалось не сильно, да и просто боялись связываться. Не успеешь оглянуться, сам окажешься «шпионом». Но добрые люди бывают везде – даже в самое тяжёлое время. Суламифь наконец отправилась в Казахстан, в Акмолинск. Причём она признавалась: верхом абсурда было то, что ехала в лагерь жён изменников родины в мягком вагоне. С комфортом – в страну слёз.
Начальник лагеря оказался любителем искусства и разрешил пятнадцатиминутное свидание. Весь лагерь прильнул к проволоке, когда Суламифь и Рахиль встретились. Азарику был уже год и восемь месяцев. Но забрать его не удалось. Рахиль считалась кормящей матерью: лагерное начальство освобождало её от тяжёлых работ. Мать спасала сына, а сын спасал мать. Так и выживали в лагере. К счастью, Суламифь сумела добиться у начальника АЛЖИРа разрешения на продуктовые посылки.
Но не покидала мысль, что Рахиль с ребёнком надо всё-таки вытаскивать из лагеря, не выживут они, не продержатся там восемь лет. Бесконечно обсуждали с Асафом: к кому кидаться с просьбой, кого умолять?
И тут вновь сошлись обстоятельства. Известных артистов периодически приглашали выступить в клубе НКВД. В том числе – и из Большого театра: от клуба он был совсем недалеко. И надо же случиться везению: Асаф Мессерер сидел в зале рядом с секретарём Всеволода Меркулова, наркома государственной безопасности СССР. Отступать было некуда. Другой такой возможности не будет. Асаф решился и попросил: необходимо попасть с личным вопросом на приём к Меркулову. И сразу же оговорился, что придёт не он, а сестра. Суламифь Михайловна, конечно же, потом не раз попеняет брату, что он герой только на сцене, а в жизни – робкий и тихий. Так что родственное выяснение отношений – это вполне семейный стиль.
На удивление, нарком Всеволод Меркулов не только принял прима-балерину, но дал указание перевести Рахиль с сыном из лагеря в Чимкент, на вольное поселение. Срок, правда, остался прежним – восемь лет. Но всё же это был прорыв!
Суламифь сама отвезла сестру в Чимкент, сняла жильё – мазанку: выбирать было особо не из чего. Обязательно дважды в месяц надо было отмечаться в милиции. Рахиль начала давать уроки танца в местном клубе. Здесь выступит и Майя, приехав проведать мать. Именно Рахиль настоит, чтобы дочка танцевала. Вот как описывала Майя своё первое выступление перед совершенно чужой публикой, которая даже не очень понимала, что же такое – этот самый балет.
«Какой-то понурый ссыльный играл мне на аккордеоне попурри из балетов Чайковского. Я импровизировала, вставала на пальцы, ломала торс, чередовала арабески. Туманное предвосхищение будущего “Умирающего лебедя”, но в ссыльном чимкентском варианте, под аккордеон. Успех сорвала».
В Чимкенте Рахиль с сыном провели полтора года. И за несколько месяцев до начала Великой Отечественной вернулись в Москву. Поселились у Суламифи, больше было негде. Майя тоже там жила. Так и разместились табором.
Красавица Рахиль, которой тогда не было и сорока, никогда больше не выйдет замуж. Всё своё время, всю свою
