Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф
Аккурат накануне вечеринки в The Evening Standard[40] вышла рецензия Беннетта на одну из моих книг. Кажется, на «Орландо». Он подверг ее резкой критике, назвав роман никчемным и развеявшим все его надежды в отношении меня как писательницы. Он посвятил моему разгрому всю свою колонку. Я, конечно, очень тщеславна, но, в отличие от леди Оксфорд, мое тщеславие как писательницы носит чисто снобистский характер. Я подставляю рецензенту бесчувственный фасад, но почти никогда – реальную плоть и кровь, то есть рецензии волнуют меня лишь потому, что я думаю, будто мои друзья считают, что мне есть до этого дело. Но поскольку я точно знаю, что друзья почти мгновенно забывают рецензии – и хвалебные, и разгромные, – спустя несколько часов забываю о них и я. Моих настоящих чувств, плоти и крови они не задевают. Действительно ранит лишь та критика, которая высказывается лично, а не в печати.
Поскольку с момента прочтения рецензии прошло уже двадцать четыре часа, я вошла в гостиную Аргайл-хауса куда больше озабоченная своим внешним видом как женщина, чем репутацией как писательница. В тот вечер я впервые увидела Сивиллу и сравнила ее с гроздью красных вишен на жесткой черной соломенной шляпке. Она встретила меня и подвела к Арнольду Беннетту, словно ягненка к мяснику.
– А вот и миссис Вулф! – с улыбкой сказала она.
Как хозяйка, она откровенно ликовала, предвкушая сцену, которая прибавит Аргайл-хаусу славы. Другие гости тоже, казалось, чего-то ждали – все улыбались. Но я заметила, что Арнольду Беннетту тоже неловко. Он был добрым человеком, всерьез относился к своим рецензиям, а теперь пожимал руку женщине, которую, по его же словам, «поносил» накануне вечером.
– Мне жаль, миссис Вулф, – начал он, – что я вчера поносил вашу книгу…
Он запнулся. А я совершенно искренне выпалила:
– Если я решаю публиковать книгу, это уже мое личное дело. Я сама должна нести за это ответственность.
– Верно, верно, – пробормотал он, кажется, одобряя мои слова. – Мне не понравилась ваша книга, – продолжил Беннетт. – Я счел ее очень плохой… – он снова запнулся.
– Вы вряд ли ненавидите мои книги больше, чем я ненавижу ваши, мистер Беннетт, – сказала я.
Не знаю, понравились ли ему эти слова, но мы сели рядом, поговорили и действительно поладили. Мне было приятно позже узнать из опубликованных писем, что он хвалил меня за то, что я не держу на него зла; по его словам, мы отлично ладили.
Но суть не в этом. Я лишь хочу сказать, что эта сценка доставила Сивилле удовольствие и, если так можно выразиться, стала основой для моего с ней сближения – с оговорками, конечно. Меня тут же повысили в статусе: от чая – к еде. Сначала это были обеды, а когда я отказалась от обедов – ужины. Я несколько раз принимала приглашения, но постепенно стала замечать, что меня неизменно зовут познакомиться с каким-нибудь писателем, а я этого не хотела. Слева от меня мог сидеть, например, Ноэль Кауард, а справа всегда оказывался сэр Артур [Коулфакс]. Последний был очень любезен, всячески старался развлечь меня, но почему-то считал, что меня прежде всего интересует Акт о красителях[41], и наши разговоры всякий раз сводились к этому Акту. В какой-то момент я стала вторым по значимости специалистом в Англии по данному вопросу. Но однажды, сидя за столом с Ноэлем Кауардом и сэром Артуром, я почувствовала, что больше не могу заставить себя ходить на ужины к Сивилле. Я начала отказываться, но чем сильнее я сопротивлялась, тем настойчивее она приглашала. Тогда Сивилла сама вызвалась прийти ко мне в гости. И пришла. И снова мой снобизм дал о себе знать. Я купила глазированные пирожные, прибралась в комнате, выбросила косточки Пинкер[42] и натянула чехлы на дырявые стулья. Но вскоре я поняла, что ее снобизм требует другого – подгоревшей выпечки и творческого беспорядка, а еще лучше, если бы мои пальцы были в чернилах. На этой почве у нас и завязалась близость. Она восклицала: «Как же я хочу быть писательницей!» А я отвечала: «О Сивилла, вот бы я могла быть такой же замечательной хозяйкой, как вы!» Ее рассказы о светской жизни меня очень забавляли, а я в ответ рисовала перед ней мрачные, хотя и вымышленные картины своих мучений с английской прозой. По мере того как крепла наша близость – можно ли это назвать близостью? разве снобы бывают с кем-то близки? – она стала садиться на пол, задирать юбки и поправлять панталоны – между прочим, у нее всего один предмет нижнего белья, и тот шелковый. Потом она начала изливать свои обиды. Чуть ли не со слезами на глазах жаловалась, как Осберт Ситуэлл смеялся над ней и как люди называли ее честолюбивой охотницей за светскими львами. Говорила, что это гнусная ложь… ведь она всего лишь хотела сделать Аргайл-хаус местом, где интересные люди могли бы встречаться друг с другом. И всё же над ней смеялись… издевались. Однажды, в разгар одного
