Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф
Она писала мне несколько раз. Сообщала, что покидает Аргайл-хаус. Просила приехать и в последний раз взглянуть на цветущий боярышник – я не поехала. Потом – на тюльпаны, но мы были в отъезде и снова не смогли. В октябре, когда я вернулась, она написала, что если я не приеду во вторник двадцать седьмого, то больше не увижу Аргайл-хаус. Тридцатого она покидала его навсегда. Сивилла подчеркивала, что хочет увидеться со мной наедине. Я была польщена и согласилась приехать, а во вторник утром Филдинг позвонила и напомнила, что ее светлость ждет меня ровно в 16:45.
Вечер выдался сырым и ветреным; листья вихрями кружились по тротуару Кингс-роуд, а меня не покидало ощущение хаоса и опустошенности. Ровно в 16:45 я в последний раз позвонила в дверь Аргайл-хауса, но открыла мне не Филдинг, а какой-то потрепанный тип в коричневом костюме, похожий на судебного пристава. Он был мрачен.
– Вы опоздали, – сказал он, покачав головой и открыв дверь лишь наполовину, словно не желая меня впускать.
– Но леди Коулфакс велела мне прийти без четверти пять, – ответила я.
Он слегка растерялся.
– Мне об этом ничего не известно, – сказал он, – но вам лучше пройти сюда.
И он повел меня не в гостиную, а в кладовую. Было странно оказаться в кладовой Аргайл-хауса – той самой, откуда столько раз выносили аппетитные блюда. Кухонные столы были заставлены сервизами, связками ножей и вилок, грудой бокалов и фужеров – все с бирками. И тут я поняла, что имущество Сивиллы выставлено на продажу, а угрюмый тип – помощник аукциониста. Я стояла и оглядывалась, как вдруг из кухни выбежала Филдинг – по-прежнему в сером платье и муслиновом фартуке, но такая взволнованная и растерянная, что казалось, будто на ней вретище и пепел[46]. И в отчаянии она всплеснула руками.
– Я не знаю, где леди Коулфакс, – простонала она. – И не знаю, куда вас посадить. Люди всё еще здесь. Они должны были уйти в четыре, но они повсюду…
– Мне жаль, Филдинг, – сказала я. – Это очень грустно…
Слезы застилали ей глаза и текли по щекам; она стенала, размахивала руками и растерянно, словно не зная, куда идти, повела меня сначала в судомойню, а потом в столовую. Я опустилась на один из коричневых стульев в той некогда нарядной, праздничной комнате. В прошлый раз справа от меня сидел сэр Артур, а слева – Ноэль Кауард. Теперь же повсюду висели бирки – на стульях, на стеклянных деревьях на каминной полке, на люстре и подсвечниках. По комнате бродил мужчина в черном пальто, крутя в руках то подсвечник, то портсигар, словно прикидывая их ценность. Затем бесшумно вошли две элегантные дамы. Одна из них протянула мне руку.
– Вы пришли посмотреть мебель? – прошептала она, будто мы на похоронах. Я узнала в ней Эву Бодли – миссис Ральф Уигрэм.
– Нет. Я пришла повидаться с Сивиллой, – ответила я.
Мне показалось, что на ее лице промелькнула зависть: я была подругой, а она – случайной посетительницей. Миссис Уигрэм отошла в сторону и принялась осматривать мебель. И вот, пока я сидела там, пытаясь думать о сэре Артуре и той доброте, которую он всегда проявлял ко мне, дверь приоткрылась. В проеме появилась Сивилла и молча поманила меня рукой, будто боялась показаться в собственной столовой. Я последовала за ней; она провела меня в гостиную и плотно закрыла дверь.
– Кто это был? – с тревогой спросила Сивилла.
– Миссис Уигрэм, – ответила я. Она заломила руки.
– О, надеюсь, она меня не заметила, – пробормотала Сивилла. – Все должны были уйти в четыре, но они повсюду.
Гостиная, однако, была пуста, хотя на всех столах и стульях тоже висели бирки. Мы опустились рядышком на диван. Раньше я сравнивала Сивиллу с гроздью красных вишен на жесткой черной соломенной шляпке. Но теперь вишни побледнели. Выцвели. Поля черной шляпы обмякли от влаги. Она выглядела старой и больной, а по обеим сторонам от носа у нее пролегли глубокие морщины, будто вырезанные резцом. Мне стало ужасно жаль Сивиллу. Мы были как две женщины, уцелевшие в кораблекрушении и цеплявшиеся за плот. Всем ее вечеринкам пришел конец; мы сидели среди руин того великолепного сооружения, на вершине которого еще недавно сияла корона. Я положила свою голую ладонь на ее и почувствовала: «Вот это по-настоящему. Тут невозможно ошибиться».
Потом Филдинг принесла чай – такой, каким угощают на дорожку, с несколькими тонкими ломтиками хлеба с маслом и тремя дешевыми печеньками. Сивилла извинилась за чай:
– Какой ужасный чай!
Потом она начала сбивчиво говорить и рассказала об операции, о том, как врачи рекомендовали ей взять отпуск на шесть месяцев.
– Но я ведь не Грета Гарбо! – сказала Сивилла.
Потом она сообщила, что купила дом на Норт-стрит и собирается пожить у Кларков… Она всё время прерывалась и добавляла:
– Ох, давай не будем об этом.
Казалось, она хотела что-то сказать, но не могла. А ведь она сама пригласила меня поговорить наедине.
Наконец я произнесла:
– Мне очень жаль, Сивилла… – У нее навернулись слезы.
– Это было ужасно! Ты не представляешь, каково это, – начала она и тут же замолкла. Слезы так и не упали. – Понимаешь, я не из тех, кто может выразить чувства словами, – сказала она. – Я не умею откровенничать. Я ни с кем не говорила. А если бы и попыталась, то не смогла бы… Мне нужно двигаться дальше… – И она снова заговорила о покупке дома на Норт-стрит у какого-то безумца; о том, какой он был грязный, тот дом…
Внезапно дверь приоткрылась, и Филдинг поманила ее.
– Миссис Уигрэм хочет с вами поговорить, миледи, – сказала она.
Сивилла тяжело вздохнула, но встала и вышла.
В целом я восхищалась ею. Сидя на диване, я думала о том, какая же она смелая. Разве она не устроит званый ужин в тот же вечер – там, среди руин – столов и стульев, выставленных на продажу? Но вот она вернулась.
– Как же я ненавижу эту женщину! – выпалила Сивилла.
Принимаясь за хлеб с маслом, она рассказала, что миссис Уигрэм – обычная выскочка из тех, кто лезет напролом, и только что она подстроила ей подлость. Узнав, что Сивилла хочет купить дом на Норт-стрит, миссис Уигрэм рассказала об этом Литтонам, и
