Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф
Короче говоря, в нашей близости, несмотря ни на что, было много интересного. Отношения развивались, и вскоре Сивилла предложила план, на который я так и не решилась. Суть заключалась в том, чтобы раз в две недели устраивать вечеринки – то на Тависток-сквер, то в Аргайл-хаусе. Каждая из нас должна была приглашать по четыре друга, чтобы «Блумсбери» и высший свет перемешались. Сивилла, как мне показалось, деликатно намекнула, что возьмет на себя все расходы, но даже в минуты упоения нашим общением я понимала, что из этого ничего не выйдет. Один раз я привела Литтона, и вечеринка с треском провалилась. Литтон был чрезвычайно любезен и терпелив, но, уходя, сказал мне: «Умоляю, никогда больше не проси меня встречаться с Коулфакс».
Между нами установилась определенная откровенность. Однако Сивилла без стеснения срывала все наши встречи, и каждый раз выяснялось, что ее отговорки означали только одно: она получала более заманчивое приглашение. Вот один из таких случаев. Она сама назначила день визита, и, хотя мне было неудобно, я согласилась.
Дорогая Вирджиния,
у меня была тяжелая неделя: я выходила по делам в десять, а не в девять, и возвращалась в постель к шести. Я надеялась, что ко вторнику приду в себя, но одна капризная дама вызвала меня выбирать шторы для спальни на Пикадилли в 17:30. Встреча затянулась до 18:15, и после этого я окончательно слегла! Мне уже лучше, но теперь ты занята. Могу ли я приехать 18-го или пригласить тебя 16-го в шесть? Если не сможешь принять меня 18-го, то я могу и 23-го.
Всегда преданная тебе, Сивилла
На следующий день после этого письма я встретила женщину, которая была на коктейльной вечеринке у мадам д'Эрлангер и там познакомилась с Сивиллой. «А о шторах для спальни вы говорили?»[43] – спросила я. Очевидно, никаких штор не было.
Я часто попрекала ее этим случаем, а она даже не пыталась оправдываться. Но однажды, когда я поступила с ней так же – отменила встречу, хотя и предупредила за три недели, – мне пришла целая серия писем. Сила обвинений и искренность гнева, с которыми она обрушилась на меня, поистине впечатляли. Леди Коулфакс приписывала мне самые низменные мотивы – мол, я поддалась на более заманчивое приглашение и, разумеется, ужинала с леди Кунард или леди Чамли. Ее письма достигли такого уровня красноречия, что даже завораживали. Свет, который вся эта история пролила на психологию Сивиллы, на мою собственную и на снобизм как явление, обнажил весьма любопытную вещь. Почему же мы продолжили встречаться? Я задумалась. В чем, собственно, заключалась суть наших отношений? Ответ был получен самым неожиданным образом.
Однажды утром в феврале этого года, вскоре после завтрака, зазвонил телефон, и Леонард снял трубку. Я видела, как менялось его лицо, пока он слушал.
«Боже правый! – воскликнул он. – Быть не может!»
Затем он повернулся ко мне и сказал: «Умер Артур Коулфакс!»
На другом конце провода был Гарольд Николсон: он звонил сообщить, что Артур Коулфакс скоропостижно скончался накануне днем[44]; ему внезапно стало плохо, и Сивилла, по его словам, совершенно разбита. Сэр Артур мертв! Будто пощечина – неожиданная, болезненная. Прилив искреннего удивления и сочувствия. Но не к сэру Артуру – к нему я испытывала те же чувства, что и к старому секретеру, который всегда стоял посреди гостиной. Секретер исчез – удивительно, конечно, и печально, но никаких особенных чувств я к нему не питала, в отличие от Сивиллы, с которой мы были близки. И к ней, повторюсь, я испытала подлинное, ничем не замутненное сочувствие. Но едва возникнув, оно тут же распалось на части. Мне было искренне жаль ее, но в то же время я ощутила острое любопытство. Что она чувствовала? Какие на самом деле были ее чувства к Артуру?
А когда чувства смешаны, их трудно выразить словами. В подтверждение тому – моя попытка написать письмо с соболезнованиями. Я растерялась и не могла подобрать ни слова. Я писала и переписывала, но в итоге разорвала все черновики. На выходные мы уезжали в Монкс-хаус; я сорвала три цветка, перевязала их ленточкой и прикрепила карточку с надписью «Сивилле. С любовью от Леонарда и Вирджинии». Проезжая мимо Аргайл-хауса, Леонард позвонил в дверь этого окутанного трауром особняка и передал цветы заплаканной [горничной] Филдинг. По крайней мере, она выглядела по-настоящему сраженной горем. Так я решила свою проблему.
И, похоже, способ оказался на удивление удачным. Через несколько дней я получила четырехстраничное письмо, полное горя – об Артуре и их счастье; о былых временах, когда они сидели на греческих островах под солнцем; о совершенстве их брака и ее нынешнем одиночестве. Письмо звучало искренне, словно Сивилла говорила правду, и мне даже немного польстило, что она так доверительно, откровенно и даже пылко поделилась этим со мной.
[И всё же, когда Сивилла пригласила меня поужинать наедине, я поняла, что не вынесу этого. Чувства словно опять распались на части, и при мысли о том, что мне предстоит целый вечер говорить об Артуре, я отказалась. Я подумала: «Нет. Она поймет, что я неискренна». Я сочинила какую-то отговорку и решила переждать, пока время не притупит потребность в искренних чувствах.][45]
Позже мне было неприятно узнать, что похожие письма Сивилла писала людям, которых едва знала. Когда я узнала, что после смерти мужа она каждый вечер бывала
