Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
В утренних газетах краткое коммюнике ТАСС о праздничном концерте в Кремле. И моя фамилия там. Это победа. Можно теперь и побороться за своё будущее. Того глядишь, дадут станцевать что-то новое…»
В том 1948 году у Плисецкой в Большом театре шла тёмная полоса. Её жизнь – каждодневное неравное борение за выход на сцену. Она в шутку будет называть это «программой торможения»: директором Большого был тогда Александр Солодовников. То ли она ему так сильно не нравилась, то ли указание сверху получил. Но танцевала Майя редко, чаще всего заменяя заболевших. На свет из тёмной полосы её вывел, как ни странно, тогдашний министр культуры Поликарп Лебедев, пришедший посмотреть «Лебединое озеро». Как раз в спектакле, доставшемся ей по замене, Майя и танцевала. Как говорится, был успех. Лебедев Плисецкую похвалил и внёс в список артистов, рекомендованных для концерта в Кремле в день семидесятилетия Сталина. «Лебединое» она и должна была танцевать. Но вышло по-другому: уличная танцовщица из «Дон Кихота». Та, что со знаменитой прыжковой вариацией.
В Большом ставили «Дон Кихота», на который специально из Тбилиси вызвали Вахтанга Чабукиани. И вдруг на тебе – заболела прыжковая солистка. Кто палочка-выручалочка? Плисецкая. За две репетиции освоила роль. И исполнила лихо. Ещё бы – ноги были лёгкие, прыгала до поднебесья. Успех громовой, публика неистовствовала. Это и решило судьбу её номера на концерте перед генералиссимусом. Предложили даже пачку красного цвета надеть…
После сталинского концерта недоброжелатели балерины, в том числе и сам директор театра, поджали хвосты. Плисецкая стала учить роль Китри в «Дон Кихоте», появилась партия Персидки в «Хованщине»…
Не стоит забывать, что в 1948-м Майе было всего лишь 23 года. Совсем юная. Всё с теми же арабесками и аттитюдами «в башке», что и десять лет назад, когда пришли арестовывать отца. Все сталинские времена она будет носить клеймо «дочери врага народа» и постоянно ходить в отдел кадров сверять анкету. Но… её не тронут. Ни у одного из кремлёвских царедворцев рука не поднимется. В короне Большого театра всегда должны быть настоящие бриллианты.
Глава пятая
Суламифь мессерер. Как появился «умирающий лебедь»?
Родня называла её ласково – Мита. Может быть, чтобы уравновесить и смягчить её стальной характер. Но не будь у неё такого характера, стала бы она той, кем стала? У всех Мессереров характер дай бог! И характер Плисецкой замешен на той же фамильной закваске.
Казалось бы, Майя Плисецкая обязана ей, знаменитой приме Большого театра, если не всем, то очень многим. Родная тётя спасла маленькую Майю от детдомовской судьбы, когда её родителей репрессировали. Девочка не просто жила вместе с ней. Суламифь её усыновила (так тогда называлась эта процедура).
И мать Майи, свою родную сестру Рахиль вместе с маленьким сыном, вытащила из лагеря для жён изменников родины. И даже знаменитый номер «Умирающий лебедь» поставила, чтобы Майечка могла концертами на жизнь зарабатывать.
Но Майя и Суламифь вторую часть жизни прожили как заклятые враги: не общались, не встречались. Ничто не могло их примирить.
Я знаю, Майе Михайловне не понравилось бы то, что сейчас пишу. Уверен, если бы не Суламифь, неизвестно, стала ли бы она балериной. Или нет, может быть, так: неизвестно, какой балериной она бы стала.
Именно Суламифь привела Майю за руку в балетное училище. Сама девочка мечтала о кино, «как мама». Зато у Суламифи была навязчивая идея – сделать из шустрой и очень пластичной племянницы настоящую танцовщицу.
Майя росла у неё на глазах. Не заметить природных способностей было невозможно. В три года девочка устраивала целые представления. В принципе все дети разыгрывают какие-то сценки, мило танцуют. Но тут были не просто детские забавы.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Меня же поражало, что у танцующей девочки взгляд соответствовал позе. Когда она опускалась на колено, головка то склонялась долу, то закидывалась вверх. И всё очень естественно. Этому учат и порой так и не могут научить в балетных школах. А ребёнок делал это сам, чисто интуитивно».
И конечно, говоря о будущей великой балерине, тётя (таков уж характер) не могла не похвалить себя. Как бы невзначай: «Грациозно принимала балетные позы, очевидно подсмотренные на моих фотографиях, висевших в комнате деда».
В балетную школу брали только в восемь лет. Набор объявили в августе, Майе не хватало целых четыре месяца. Но Суламифи так не терпелось отвести племянницу в училище, что она рискнула: вдруг получится?
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Пришли на приёмный экзамен. Детей вывели перед комиссией, чтобы приглядеться, кто как сложен, есть ли чувство ритма. А ну-ка пройдитесь по кругу под музыку! Детвора застеснялась: ни с места. Стоят, друг на дружку смотрят. Тут Майя выскочила вперёд, махнула рукой: ребята, за мной – и поскакала в изящной польке, увлекая за собой детский хоровод. Уже тогда чувствовала себя примой…
Затем Николай Иванович Тарасов, председатель комиссии, в прошлом известный танцовщик Большого, попросил поступающих поднять ногу повыше.
– А я ещё вот так могу! – раздался Майин голос.
Она закинула ножку выше палки, будто на экзерсисе. Потом шмыгнула под станок, сделала там мостик. Выгнулась дугой, маленький акробатик, и встала “на пуанты” в мягких туфельках. Все вы здесь, мол, ещё дети грудные, а я уже взрослая балерина! Комиссию растрогало это сольное представление.
Зашептались: конечно, надо бы принять способного ребёнка, племянницу Асафа и Суламифи Мессерер, о чём разговор. Но Тарасов отвёл меня в сторону: “Понимаете, всё, казалось бы, прекрасно. И высокая она у вас, и ножки длинные, и прыжок хороший, и спинка гибкая, но возраст-то! Восьми лет нет, мала ещё, можем навредить ребёнку. До восьми лет принимать – это вы не хуже меня знаете, непорядок, не по школьным это правилам”.
Мне пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, весь напор, чтобы уломать Николая Ивановича. Сотворение звезды по имени Плисецкая началось…»
Суламифь, конечно, здесь подчёркивает, кто открыл способной девочке дверь в мир балета. И это нормально, в конце концов, имеет вполне законное право. Она действительно привела девочку в училище. Этого и Плисецкая не отрицает.
Странно другое: в эмоциональном рассказе тёти нет ни слова про сделанный Майей на экзамене реверанс. А именно он, по словам самой Майи Михайловны, решил балетную судьбу. Председатель комиссии своим решением определил: эту девочку берём. Причём, утверждала Плисецкая, это был не Тарасов, а бывший танцовщик Мариинского театра Виктор Семёнов. Да и тётя Эля (Елизавета Мессерер), чьи записки о детстве будущей балерины во многом стали основой воспоминаний и для Суламифи, и для Азария Плисецкого, называет того же Семёнова. И рассказывает о том же пресловутом реверансе, что так сильно впечатлил приёмную комиссию.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Майе было семь лет, когда сестра Суламифь пошла с ней в хореографическое училище, чтобы определить её в первый класс. Директор училища В. Семёнов спросил: что так рано?! Суламифь, смеясь, ответила: “Возьмите в школу, дома сладу с ней нет, танцует с утра до вечера”.
Это был знаменательный день её жизни. Когда принимавшая детей Елизавета Гердт велела девочкам поклониться, Майя сделала такой широкий красивый пластичный и грациозный реверанс, что Гердт и сейчас помнит этот поклон как мгновение настоящего искусства. “За этот поклон я тут же приняла её в свой класс”, – сказала она Суламифи».
Плисецкая про этот реверанс рассказывала всю жизнь. Она, конечно, вполне могла перепутать фамилию председателя комиссии, но не сам факт. Уж что-что, а моменты
