Гоголь - Иона Ризнич
Исполнявший должность директора Казимир Шапалинский поставил на этом доносе резолюцию: «…г-ну проф. Билевичу объявляется о бытности сего позволения».
Но его донос был не единственным: старший профессор Никольский, тот самый, что правил стихи Пушкина, негодовал: «Пансионеры гимназии… не столько… учением преподаваемых предметов занимаются, сколько выучиванием театральных ролей, которые они на открытом в гимназии театре уже шесть раз для приглашаемых из города зрителей представляли; притом различные пьесы, столько раз уже представленные, конференцией как следует не были рассматриваемы… Без строжайшего рассматривания и выбора пьес публичный театр гимназии вместо какой-либо пользы может принести один только вред…»
А потом Гоголя обвинили в пьянстве. Профессор Иеропес решил наведаться в класс, где шли приготовления к спектаклю. Мальчики ему не сразу отперли, что вызвало крайнее недовольство профессора, который принялся искать, к чему бы придраться. Гоголь выглядел чрезмерно возбужденным, вот Иеропес и заявил, что мальчик пьян.
Профессор Шапалинский, раздраженный непрерывными доносами Билевича, собрал по этому поводу «чрезвычайное собрание конференции» – говоря современным языком, педсовет. Все студенты были опрошены и осмотрены лицейским врачом, который не нашел ни малейшего признака употребления хмельных напитков.
Отстающий ученик
Преподаватель латинского языка Кулжинский вспоминал о Гоголе: «Как теперь вижу этого белокурого мальчика в сером суконном сюртучке, с длинными волосами, редко расчесанными, молчаливого, как будто затаившего что-то в своей душе, с ленивым взглядом, с довольно неуклюжею походкою, и никогда не знавшего латинского урока. Он учился у меня три года и ничему не научился, как только переводить первый параграф из хрестоматии…»
Параграф этот начинался словами «Universus mundus», и профессор прозвал так всех отстающих учеников. «Мог ли я тогда думать, что этот белокурый молодой Universus mundus будет нашим первоклассным писателем?» – удивлялся он десятилетия спустя.
А тогда в лицее его сильно огорчало равнодушие Гоголя к наукам. Во время лекции мальчик обыкновенно вовсе не слушал учителя. Он норовил сесть за самую дальнюю парту, чтобы украдкой читать там какую-нибудь книгу, не обращая ни на что внимания. Если же книгу отбирали, он «строчил карикатуры». Оценки его были – нули да единицы.
Профессор Кулжинский признавал, что Гоголь ни у него самого, ни у его товарищей ничему не научился. «Даже правописанию русскому не хотел научиться, не знал языков… не знал спряжений глаголов ни на одном языке… и так выступил на поприще русской литературы… Это была terra rudis et inculta[15], – поражался Кулжинский. – Школа приучила его только к некоторой логической формальности и последовательности понятий и мыслей, а более ничем он нам не обязан. Это был талант, не узнанный школою и, ежели правду сказать, не хотевший или не умевший признаться школе. Между тогдашними наставниками Гоголя были такие, которые могли бы приголубить и прилелеять этот талант, но он никому не сказался своим настоящим именем. Гоголя знали только как ленивого, хотя, по-видимому, не бездарного юношу, который не потрудился даже научиться русскому правописанию. Жаль, что не угадали его. А кто знает? Может быть, и к лучшему».
Комнатный надзиратель при Нежинском лицее тоже вспоминал о том, что Гоголь был очень ленив; плохо занимался по всем предметам и пренебрегал изучением языков. Его неспособность к языкам отмечали буквально все.
От профессора русской словесности Никольского получал постоянно тройку: в сочинениях его бывала пропасть грамматических ошибок.
Из всех предметов он любил только рисование и литературу. Никто тогда и не думал, что Гоголь войдет в историю как гениальный сатирик. «Вообще Гоголь был самая обыкновенная посредственность, и никому из нас и в голову не приходило, чтобы он мог впоследствии прославиться на поприще русской литературы», – говорил его одноклассник Николай Юрьевич Артынов. «В гимназии Гоголь был тем только и замечателен, что имел слишком остроконечную бороду», – отписал не симпатизировавший ему инспектор. Славу прочили другому студенту – Нестору Кукольнику, который легко читал на французском, немецком, итальянском языках. Все им восхищались, кроме Гоголя, считавшего Кукольника шарлатаном. Это злило одноклассников, порой называвших Гоголя «ничтожностью». Но кто сейчас помнит поэзию Кукольника – манерную и напыщенную? Разве что его романс «Уймитесь, волнения страсти…» порой исполняется.
В школьные годы Гоголь увлекался более живописью, нежели литературным творчеством. Он постоянно просил у родителей денег на масляные краски, на кисти и другие рисовальные принадлежности. Это его увлечение одобряли и профессора, находившие у мальчика способности. Своими картинами Гоголь гордился, считая, что они «стоят чего-нибудь», и в письмах просил родителей прислать рамки со стеклами. «Вы, я думаю, не допустите погибнуть столько себя прославившим рисункам», – умолял он.
Гоголь любил все искусства вообще, любил и петь; но пение не давалось ему из-за плохого музыкального слуха. Однако в хоре он участвовал. Севрюгин, учитель пения, замечая, что Гоголь иногда фальшивил и не был в состоянии петь в такт с товарищами, приставлял ему скрипку к самому уху, называя его глухарем, что, разумеется, возбуждало общее веселье. Еще одним любимым предметом у Гоголя была ботаника. Он любил работать в саду, как у себя дома, так и в лицее. Ему нравилось возделывать землю, высаживать растения, ухаживать за ними. Сам он порой говорил о своей страсти к садоводству: «Живо помню, как, бывало, с лопатою в руке глубокомысленно раздумываю над изломанною дорожкою…»
Всегда, когда у него была свободная минута, он отправлялся в лицейский сад и там подолгу беседовал с садовником. Причем у него были свои соображения насчет того, как нужно сажать деревья. Регулярную планировку сада он решительно отвергал.
– Ты рассаживай деревья не по ранжиру, как войска в строю, один подле другого на рассчитанном расстоянии, а так, как сама природа это делает, – говорил он. И, взяв в руку несколько камешков, бросал их на поляну. – Вот тут и сажай деревцо, где камень упал.
Хорошо Гоголь знал и свойства растений – в том числе лекарственных. Конечно, сам он был еще слишком мал, когда умер доктор Трахимовский, но старый лекарь мог обучить фармацевтике родителей Гоголя, а те – передали эти ценные знания сыну. И это было не пустопорожним увлечением,
