Гоголь - Иона Ризнич
Тем не менее в письме к близкому человеку прорывались истинные чувства юного Гоголя: «Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало мое сердце, – признавался он. – Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага. Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех, законов; теперь занимаюсь отечественным». Напомним, в то время Гоголь находился под мощным влиянием профессора Белоусова – преподавателя естественного права, и у молодого человека сложилось свое понимание социальной справедливости, нарушения которой он видел повсеместно. Впоследствии он станет обличать «неправосудие» в своих литературных произведениях. Но пока до этого было далеко. Гоголь еще не понял, в чем состоит его призвание. Он продолжал тратить все свои сбережения на книги и готовиться к чему-то важному: «Мой план жизни теперь удивительно строг и точен во всех отношениях; каждая копейка теперь имеет у меня место. Я отказываю себе даже в самых крайних нуждах, с тем чтобы иметь хотя малейшую возможность поддержать себя в таком состоянии, в каком нахожусь, чтобы иметь возможность удовлетворить моей жажде и видеть, и чувствовать прекрасное», – сообщал он матери. Мария Ивановна радовалась, мечтая о том, что ее сын сделает блестящую карьеру.
Гоголь и Данилевский решили вместе ехать в Петербург: Данилевский для поступления в школу гвардейских подпрапорщиков, Гоголь – на государственную службу. Было условлено, что Данилевский заедет за Гоголем в Васильевку, откуда они должны были вместе двинуться в дальний путь. Дело было в декабре 1828 года. Стоял жуткий холод, и Мария Ивановна волновалась, как сыночек доедет, не простудится ли… Для дороги был приготовлен поместительный экипаж, и после продолжительных проводов и напутствий Марьи Ивановны кибитка двинулась.
Благодетель семьи Яновских Дмитрий Прокофьевич Трощинский написал в столицу своему другу, генерал-аншефу Логгину Ивановичу Голенищеву-Кутузову, прося принять и приютить юного Николая Васильевича и его приятеля Данилевского. «По милости благодетеля мой сын приедет в столицу не как бесприютный сирота, но как родственник будет принят в доме немаловажного человека», – радовалась Мария Ивановна.
Самая ближняя дорога пролегала через Москву, но отчего-то Гоголь боялся, что посещение Первопрестольной испортит впечатление от торжественной минуты въезда в Петербург, поэтому друзья поехали по белорусской дороге, через Нежин, Чернигов, Могилев, Витебск…
По мере приближения к Петербургу нетерпение и любопытство Гоголя возросло до такой степени, что он поминутно высовывался из теплой кибитки и в итоге заработал сильный насморк, из-за чего по приезде в столицу вынужден был первые несколько дней просидеть дома – но не в усадьбе Кутузовых, а в съемных комнатах аптекаря Ивана Ивановича Трута у Кокушкина моста в Адмиралтейской части. Дело в том, что уже в столице выяснилось, что Логгин Иванович опасно болен и никого не принимает.
«Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал. Я его воображал гораздо красивее и великолепнее. Жить здесь не совсем по-свински, т. е. иметь раз в день щи да кашу, несравненно дороже, нежели мы думали. За квартиру мы платим восемьдесят рублей в месяц, за одни стены, дрова и воду. Она состоит из двух небольших комнат и права пользоваться на хозяйской кухне. Съестные припасы также недешевы, выключая одной только дичи (которая, разумеется, лакомство не для нашего брата). Это все заставляет меня жить, как в пустыне: я принужден отказаться от лучшего своего удовольствия – видеть театр. Если я пойду раз, то уже буду ходить часто, а это для меня накладно, т. е. для моего неплотного кармана. В одной дороге издержано мною триста с лишком, да здесь покупка фрака и панталон стоила мне двухсот, да сотня уехала на шляпу, на сапоги, перчатки, извозчиков и на прочие дрянные, но необходимые мелочи, да на переделку шинели и на покупку к ней воротника до 80 рублей», – писал Гоголь матери.
Впрочем, вскоре Кутузову стало лучше, и он смог принять молодых людей: в следующем письме матери Гоголь уже «хвалился его ласками». Однако никакой реальной протекции столичный чиновник юному провинциалу не составил. По словам Данилевского, Кутузов принял Гоголя очень хорошо, сразу перешел с ним на «ты» и пригласил его часто бывать у себя запросто – и этим все и ограничилось.
Трощинский дал Гоголю еще одно рекомендательное письмо – к министру народного просвещения. Гоголь все собирался ехать к министру; собирался, но все откладывал со дня на день… Так прошло шесть недель, и Гоголь никуда не поехал…
На службу он так и не устроился, хотя в письме к матери заверял, что неоднократно и совершенно без пользы обивал пороги столичных ведомств. Нельзя быть точно уверенными, что Гоголь не соврал или хотя бы не преувеличил свое усердие. По его письмам можно судить о том, что он вовсе не горел желанием стать, выражаясь современным языком, «офисным планктоном»: «Мне предлагают место с 1000 рублей жалования в год. Но за цену ли, едва могущую выкупить годовой наем квартиры и стола, мне должно продать свое здоровье и драгоценное время? и на совершенные пустяки, – на что это похоже? в день иметь свободного времени не более как два часа, а прочее все время не отходить от стола и переписывать старые бредни и глупости господ столоначальников и проч…Итак, я стою в раздумье на жизненном пути, ожидая решения еще некоторым моим ожиданиям».
А между тем с родины приходили нерадостные известия: старик Трощинский умер, а все его имение унаследовал племянник Андрей Андреевич. Этого человека многие считали скупым и мелочным и даже прозвали «прокислоедом», однако вряд ли эта характеристика верна. Между тем в момент принятия наследства он не выделил Марии Ивановне ни копейки, хотя она выросла в имении Трощинских и его о том просили.
Обожая сына, Мария Ивановна продолжала высылать ему деньги, но теперь уже совсем небольшие суммы. Николаю Васильевичу нужно было самому думать о заработке.
Данилевский поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и перебрался жить в казармы. Квартира у Трута стала Гоголю не по карману, и он перебрался в более дешевое жилье – в дом Зверькова в том же районе. Там он занял довольно обширную квартиру. Его слуга уже в глубокой старости утверждал, что там было не менее пяти
