Гоголь - Иона Ризнич

Кости пыльные он важно

Отирает, молодец.

С чела давнего хлад веет,

В глазе палевый огонь,

И под ним великой конь,

Необъятный, весь белеет

И все более растет,

Скоро небо обоймет;

И покойники с покою

Страшной тянутся толпою.

Земля колется и – бух

Тени разом в бездну… Уф!»

А между тем Ганс добирается до Афин, но посещение древнего города приносит ему лишь разочарование: прошлое мертво, а ныне:

«Облокотясь на мрамор хладный,

Напрасно путник алчет жадный

В душе былое воскресить,

Напрасно силится развить

Протекших дел истлевший свиток, —

Ничтожен труд бессильных пыток;

Везде читает смутный взор

И разрушенье, и позор».

Ганц решает оставить мечты и вернуться в родные места, где ждет его верная Луиза, а «Пастора уж давно на свете нет/Окончив путь и тягостный, и трудный/Не нашим сном он крепко опочил».

Поэма заканчивалась описанием веселой свадьбы Ганца и Луизы и напоминанием о том, как опасны «коварные мечты», мешающие насладиться реальными благами жизни.

Поэма эта поразительна тем, что Гоголь в ней описал почти что свою судьбу: так же, как и Ганц, он мечтал о дальних странах, только не о Греции, а об Италии, так же сторонился земной любви.

Театральный провал

Потерпев неудачу в области литературы, Николай Васильевич решил поступить на сцену. Успехи его на гимназической сцене внушали надежду, что здесь он будет в своей стихии. Проба комического его таланта происходила в кабинете директора театров князя Гагарина в присутствии актеров Каратыгина и Брянского.

Драматург и беллетрист Николай Петрович Мундт в то время занимал должность секретаря при директоре театров. Он вспоминал Гоголя как молодого человека «весьма непривлекательной наружности, с подвязанною черным платком щекою, и в костюме хотя приличном, но далеко не изящном». Он часто морщился, прикладывая руку к щеке: у него болел зуб; был неловок и робок, однако настойчиво желал быть представленным директору театров – князю Гагарину.

Гагарин имел наружность строгую и даже суровую, в его присутствии Гоголь оробел окончательно. Почему-то он даже не решился признаться, что имеет актерский опыт.

«Не думайте, чтоб актером мог быть всякий: для этого нужен талант», – напутствовал его князь и дал записку к Александру Ивановичу Храповицкому, инспектору репертуара русской драматической труппы, чтобы тот экзаменовал молодого человека.

Храповицкий, будучи актером-любителем, был убежден, что для истинного трагика необходимы протяжное чтение стихов, декламация, завывания и всхлипывания. Гоголю пришлось читать монологи из совершенно незнакомых ему творений графа Дмитрия Ивановича Хвостова – знаменитого в то время графомана, а также из популярной исторической драмы Владислава Александровича Озерова «Дмитрий Донской». Все это были стихи, совершенно Гоголю незнакомые, пафосные, велеречивые. Он читал по тетрадке, просто, безо всякой декламации, сильно конфузился и часто останавливался. Экзаменатор остался совершенно недоволен и заявил Гоголю, что тот совершенно неспособен не только к трагедии или драме, но даже к комедии и что фигура его совершенно неприлична для сцены. Гоголь, вероятно, сам чувствовал неуспех и за ответом не явился.

Роковая любовь?

А между тем Мария Ивановна Яновская заложила имение – так поступали многие помещики. На свои нужды доходов ей хватало, а вот на содержание любимого Никоши – нет. Она была убеждена в его гениальных способностях и всем твердила, что, когда его литературные дарования будут признаны, он ей вышлет не менее шести тысяч рублей денег. А еще ее Никоша исходатайствует для Малороссии увольнение от всех податей. Эти уверения вызывали смех и саркастические улыбки соседей.

Итак, Мария Ивановна взяла кредит под залог имения. Кредит большой: только одних процентов ей следовало заплатить 1800 рублей. Она собрала эту сумму и отправила ее сыну, дабы Никоша завершил дело – ведь формально тот был владельцем большей части поместья. Но вместо того, чтобы отнести деньги в банк, Николай Васильевич решил потратить их на заграничное турне.

Впрочем, надо было как-то оправдаться перед матерью, которой, по собственному его признанию, он «не доставил еще ни одного вполне истинного утешения». «Простите, редкая, великодушная мать, еще доселе недостойному Вас сыну…» – начал свое письмо Гоголь, а далее он поведал родительнице о постигшей его роковой любви: «…я видел ее… нет, не назову ее… она слишком высока для всякого, не только для меня. Я бы назвал ее ангелом, но это выражение – некстати для нее. Это божество, но облеченное слегка в человеческие страсти. Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце; глаза, быстро пронзающие душу; но их сияния, жгучего, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков… Нет, это существо, которое Он послал лишить меня покоя, расстроить шатко-созданный мир мой, не была женщина. Если бы она была женщина, она бы всею силою своих очарований не могла произвесть таких ужасных, невыразимых впечатлений. Это было божество, Им созданное, часть Его же самого. Но, ради бога, не спрашивайте ее имени. Она слишком высока, высока!»

Описал Гоголь и свои любовные переживания: «Адская тоска, с возможными муками, кипела в груди моей. О, какое жестокое состояние! Мне кажется, если грешникам уготован ад, то он не так мучителен. Нет, это не любовь была… я, по крайней мере, не слыхал подобной любви. В порыве бешенства и ужаснейших душевных терзаний, я жаждал, кипел упиться одним только взглядом, только одного взгляда алкал я… но это божественное существо вырвало покой из груди моей и удалилось от меня».

Гоголь признавался: «Я увидел, что мне нужно бежать от самого себя, если я хотел сохранить жизнь, водворить хотя тень покоя в истерзанную душу». Далее он описывал, как легко преодолел все хлопоты, связанные с поездкой за границу, а проблема с деньгами разрешилась сама собой, когда он получил на руки сумму, которую следовало отнести в опекунский совет. Гоголь посчитал, что имеет право оставить себе эти деньги. «Поступок решительный, безрассудный; но что же было мне делать?..» – восклицал он.

Ну какая мать не пожалеет сына в столь отчаянной ситуации?! Кажется – влюбленность, что может быть естественнее для человека его возраста? Да только все друзья Гоголя в один голос утверждают: у него никого не было! Эта женщина, чью красоту, стать и харизму он так ярко описал в письме матери, никогда не существовала на свете: с женским полом у Гоголя не налаживались отношения. Девушки ему нравились… но не более того. Сердце его оставалось спокойным. Он даже завидовал тем,