Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

– Очевидно, от пристрастия к алкоголю и не только она это сделала. А может быть, это уже было в крови. Потому что это была не первая её попытка наложить на себя руки. Также наложил на себя руки её любимый родной племянник. Это есть в семье. И это большая трагедия. И делать из этого такой фарс не стоит. Это уже десятилетия длится. Её можно только пожалеть, потому что она очень добрый человек.

Сам Родион Щедрин никогда, нигде, ни разу не обмолвился о романе с актрисой. Даже намёком. Даже после смерти жены. Да, встречались, много лет дружески общались – и в Москве тоже. Мария заезжала к ним домой, в квартиру на Тверской. Солист Большого театра Борис Ефимов, партнёр Майи Плисецкой, вспоминал, что накануне премьеры «Дамы с собачкой» в ноябре 1985 года он заболел, температура подскочила. Он в панике позвонил Плисецкой: что делать?! И вскоре приехал Родион Щедрин, да не один, а с Марией Шелл, которая дала ему какую-то таблетку. Наутро он был как огурчик.

В архиве Плисецкой среди бесчисленных писем и телеграмм я нашёл послания и от Марии Шелл. Их было много, включая письма 1980-х годов. Часто они подписаны – «с любовью, Мария», нарисованы сердечки. Означает ли это, что у них с Родионом был роман? Не обязательно.

«Аугустбург, Майя Плисецкая

“Палас-отель”, Мадрид

Мы планируем танцевальный фестиваль в Мюнхене с Вашим участием как почётного гостя. Просим Вас, если это возможно, быть в Мюнхене 19 и 20 марта. Для меня будет честью, если Вы остановитесь в моём доме. Пожалуйста, отвечайте по следующему адресу: Мария Шелл, б-р Хебертал, 8090, Вассербург. <…> С большим восхищением и надеждой, что Вы примете приглашение.

Ваша Мария Шелл».

«Дорогая Майя,

просто немного лекарства для Вас от одной невероятной дамы-доктора. Оно гомеопатическое и не может повредить, только помочь. Поскольку оно гомеопатическое, нужно принимать высокие дозы 4 раза по 5 драже в день и крем. Если поможет, я пришлю ещё.

Для Родиона термометр от фирмы “Мерседес”.

И любовь, так много любви для вас обоих!

Всегда Ваша Мария Шелл».

Встретилось одно сугубо личное письмо, вернее записка. Щедрину только что сделали операцию. Видимо, непростую. Мария надеется, что операция избавила его от мучительной боли и он спит хорошо. Мария пишет, что телефон у его изголовья, он может ей позвонить в любую минуту. Есть красная кнопка для вызова медсестры. Утром рано она придёт увидеть его глаза. Она надеется, что цветы из сада принесут весну и любовь. И он повеселится и посмеётся над своей сумасшедшей Мари, которая его сильно любит. Можно это, конечно, расценить и как любовную лирику. И как просто дружескую. Но то, что письма в открытом архивном доступе, говорит о том, что никакой тайны из этой дружбы Щедрин не делал.

В конце концов, это их личное дело. Родион до последних дней Майи был с ней – и только с ней.

А Плисецкая не мыслила жизни без Щедрина. Ни дня. Ни часа. Очень личную переписку с ним, сдавая свой архив в РГАЛИ, закрыла. Хотела на полвека, но сотрудники архива уговорили – ну хотя бы на 30 лет. Но ведь она могла все эти признания друг другу просто сжечь, раз дело касается только их двоих. Но не сожгла. Не смогла. Жаль, конечно, что переписка закрыта. У кого ещё учиться молодёжи настоящей любви, как не у великих людей.

Переписывались они зачастую просто факсами. Ясно, что они выцветают, не всё возможно прочесть – и сотрудники архива предложили переложить записи на обычную бумагу. Плисецкая согласилась, но каждый такой лист удостоверяла подписью. И читая их, вновь переживала исчезнувшие мгновения – счастливые или не очень. Но в любом случае это были их общие мгновения.

Последние два десятка лет, когда мне довелось с ними общаться, супруги неизменно были вместе, являясь, по сути, одним целым. Сильная женщина, умела из любой жизненной ситуации извлекать смысл: «Мне нравится быть мадам Щедрин».

«Сижу не жрамши»

Щедрин – из Алексина, небольшого городка под Тулой. Места там дивные, луговые и речные.

– Когда я просил её руки, – с обычной своей озорной улыбкой рассказывал Щедрин, – то я пообещал Маюше, что смогу нас прокормить: если не как композитор, то как рыбак!

Он действительно отменный рыболов и очень любил это занятие. Мог, если работа позволяла, отъехать за сотню километров от Москвы, в родную Тульскую область. Наловить там прекрасных окуней, – а на следующий день они уже на обеденном столе. Особенно если гости намечались. Американский журналист, попавший в советские времена на обед к нашей семейной паре, был изумлён, что угощение – превосходно приготовленная рыба – это не спецзаказ, а улов Щедрина.

В этом доме могли угостить отварным мясом с квашеной капустой – и налить к ним бокал хорошего красного вина. Сочетается по правилам или нет, не важно, главное – вкусно ли. Да, знавали они и президентские приёмы, и королевские обеды. Но никогда не делали из еды культа. При этом вкусно поесть балерина любила: «У меня был зверский аппетит! Но больше всего в жизни я люблю чёрный хлеб с маслом, нет ничего вкуснее».

Когда я летел в Мюнхен, то захватил с собой бородинский хлеб и селёдку. Знал, что это самый лучший гостинец из Москвы. Майя Михайловна сразу начала кружить вокруг обожаемой «селёды» – так она её величала. Ей как можно скорее хотелось почувствовать родной вкус. Но Щедрин посмотрел на неё с укоризной: «Маюша, мы ведь идём на концерт музыки Родиона Константиновича».

Тогда Плисецкая просто отломила ломоть бородинского. И вспомнила, как совсем молодыми они с подружками шли в театр через магазин Мосторга. Покупали там сосиски и томатный сок, добавляли соль и пили. Вкусно было!

– А как же ваше знаменитое «сижу не жрамши»?

– Это я сказала, чтобы отвязаться от французской журналистки. Прицепилась, как банный лист. Диет я не соблюдала. И ела всегда много, вес мой был всегда чуть-чуть больше, чем надо. Бывали периоды, когда я худела, но неумышленно. Из-за репетиций не успевала поесть. В день спектакля я обычно не обедала, только завтракала.

– Люди думают, что балерины питаются цветочной росой?

– Да, да, и лепестками роз, – смеётся она. – Придумать можно всё что угодно. У балерин всегда сильный аппетит, они же вес теряют, работая на пределе. Есть хотят, поэтому всё время борьба с собой.

«Майя знает в округе все рестораны, может написать путеводитель, а если дома готовит, то так много, как на Маланьину свадьбу», – подначивал жену Родион Константинович, когда мы обедали в небольшом семейном итальянском кафе близ их первой мюнхенской квартиры. Арендовало её для Щедрина крупное немецкое нотное издательство. Собственно, из-за постоянной работы над их заказами он и перебрался в Мюнхен в конце 1980-х годов. Чуть позже, когда её уволили из Большого, к нему приехала Майя Михайловна.

– Да, правда, – по-свойски говорит Плисецкая, с наслаждением поедая равиоли. Чувствуется, для неё это настоящее удовольствие. – Попробуйте, как вкусно!

Я тут же соглашаюсь: когда ещё великая балерина будет тебя вот так по-свойски угощать из собственной тарелки.

Удивительно, что бы она ни делала, – даже самые обыденные вещи, – всё выходило у неё зажигательно-вкусно. Присоединиться хочется немедленно!

Щедрин считал, что такая жена, как Майя, – это великая радость. Ему нравилось, как она просыпается по утрам, как звонит по телефону, как разговаривает, смеётся. Нравился даже звук, который он, «жаворонок», слышал в своём кабинете каждое утро из спальни: вот она, «сова» с вечной бессонницей, поднялась и обувает тапочки…

Но, случалось, ревновал.

«Во мне присутствует всё то, что заложено Богом