Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Когда трёхлетняя Майя приходила гулять на бульвар, дети бросались спасать свои песочные куличи и пирожки, как от грозы, потому что Майя всё разрушала и затаптывала, а сама внимательно и сосредоточенно смотрела, кто и как реагировал на это опустошение. Если на это не реагировали, она хватала у какой-нибудь девочки игрушку и бросалась бежать по бульвару. Девочка мчится за ней, за девочкой нянька, за нянькой мама, за мамой тётя. Все кричат, все возмущаются, а Майя вдруг останавливалась и спокойно и мирно, как ни в чём не бывало, протягивала ей игрушку и ласково говорила: “На!” Да ещё и свою игрушку отдаёт. Её неожиданные выходки совсем не исходили от каких-либо недобрых чувств. Радость жизни, бившая в ней ключом, и стремление к действию и к наблюдению бессознательно жили в ней с ранних лет».
Сквозь разнообразие неожиданных поступков прорывалась невероятная щедрость. Она ничего не могла съесть, не поделившись с другими. Когда няня давала ей яблоко, она немедленно делила его пополам и отдавала подружке. Скупая нянька стала давать ей половину яблока. Майя, по словам тёти Эли, склонив голову набок и щуря глаза, твёрдо сказала: «А половинку тоже можно пополам», – и тоже делила эту половинку. И своей изобретательностью изводила бедную няньку.
Удивительно, что она и не врала, как обычно это делают дети, не скрывала ничего. Причём не только всегда сообщала всем о своих провинностях, но и шалости других брала на себя. Разбил ли кто стекло (а её в это время не было в том месте), уронил ли кто горшок с цветами, перекрутил ли кто пружины на часах (ей даже не под силу это было сделать). Когда спрашивали, кто это сделал, она неизменно говорила: «Я!» Хотя дети чаще любят перекладывать свою вину на других.
А Майя, по словам той же Елизаветы Мессерер, «терпеливо сносила незаслуженные упрёки и выговоры, слушала их, сощурившись серьёзно, как сказку».
Когда много лет спустя я её спросил: «А вот это ваше нестерпимое, вечное стремление правдоискательства, оно откуда?» Ответ был, как выстрел: «С детства!»
Я не сдавался: «Это же тяжело так жить?!» И получил в ответ: «А жить вообще тяжело!» И ведь не поспоришь – это правда.
И не то чтобы она своим правдолюбием гордилась. Порой лучше бы промолчать, не лезть на рожон. Но не молчала, лезла. Страдала, врагов наживала. Друзей и родных теряла.
Здесь же рядом в её характере гнездилось и неумение (а часто и нежелание) идти одним строем. Жить в коллективе. Раньше думай о других, а потом о себе. Также из детства родимое пятно.
Она вспоминала не раз, причём даже сама удивлялась, что всё в ней противилось общественной жизни. Конечно, тогда, в детстве, она не понимала ещё, что такое юные ленинцы, почему она должна восхищаться своим детством и благодарить за это некого чужого усатого дядю на плакате. Родителям удалось определить маленькую Майю в детсад при Моссовете. Думали, что там в общем детском «котле» поварится, пообвыкнет и станет спокойнее. Не тут-то было.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«4 года. Моссоветовский детсад. Заставила всех прятаться, сама в ворота и домой. Знала адрес. Милиционера попросила перевести на другую сторону улицы».
Она просто сбежала оттуда. Причём как изобретательно!
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В детский сад Майя не любила ходить, она скучала по маме. Раздумывая, как бы убежать домой, она предложила играть в прятки. Когда все попрятались, Майя вышла за ворота, постояла, подумала, подошла к милиционеру, спросила, как пройти к Сретенским Воротам, узнала от него направление и пошла. Легко себе представить беспокойство руководителей детского сада, изумление всех домашних, когда она явилась домой, пройдя самостоятельно путь от Советской площади[1] до Сретенских Ворот».
После такого маленького бунта в ведомственный детсад её больше не водили.
Но разыгрывать сценки, без конца воображать, необычайно фантазировать она по-прежнему обожала. Прямо на ходу, экспромтом.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Однажды Майечка ехала с мамой в трамвае. Сидящие в нём пассажиры обратили внимание на миловидную пятилетнюю девочку.
– Какая милая девочка! – сказала одна дама. – Как тебя зовут?
На мгновение Майя задумалась.
– Маргарита, – сказала она не моргнув глазом.
– А куда ты, Маргарита, едешь?
– В Африку, – с увлечением ответила Майя.
– А что ты там будешь делать?
– Крокодилов удить, – серьёзно ответила Майя.
Разговор с этой незнакомой дамой в трамвае – полёт её фантазии, соединённый с реальной действительностью. Она интуитивно почувствовала партнёршу, подыгрывающую ей, и с увлечением “играла сцену”…
У Майи была большая кукла, которую трудно было поднять. Обхватив её за талию, пыхтя и отдуваясь, Майя волокла её за собой. Усадив куклу в кресло и присев перед ней на корточки, Майя завела с ней как-то разговор. Спросила: “Как ты поживаешь?” “Подвинься, – продолжала она, – я тоже хочу сесть”. Подвинув куклу, она села рядом. “Как ты поживаешь?” – опять обратилась к ней Майя. Рассердившись за молчание куклы, толкнула её и обиженно сказала: “Ну и вались, когда не поживаешь!”
Помню, как играла она со своей двоюродной сестричкой, которой было два года, Майечка была старше на один год, они играли в магазин, и Майя изображала продавца, завёртывая для покупательницы зелёные листочки. Когда маленькая девочка повернулась, чтобы уйти, изящная Майечка низким голосом сказала двухлетней подружке, подражая торговцу: «Женщина, эй, женщина, вы мясо своё забыли!»
А однажды случится то, что определит её великое будущее. Она, правда, об этом ещё не знала. Да и никто догадаться не мог.
Рахиль повела дочку гулять в зоопарк. И девочка с нескончаемым любопытством разглядывала его обитателей. И вдруг увидела лебедей. Они её заворожили. Ясно, что это было всего лишь детское впечатление, а не какое-то предчувствие своего лебединого танца. Но важно, как оно рождалось в этом непоседливом, колючем ребёнке, правил для которого не существовало.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Ей нравились все звери, подолгу останавливалась она перед павлином и внимательно смотрела на него. Но от чего её буквально невозможно было оторвать – это от лебедей. Глядя на белых стройных лебедей, она вытягивала шею и руками делала движение, как крыльями, словно угадывая в свои три-четыре года будущие любимые роли: Одетты – Королевы лебедей Чайковского и Умирающего лебедя Сен-Санса.
Когда мама пыталась увести её наконец, она, прикованная взглядом к лебедям, нетерпеливо отмахивалась ручкой, как бы говоря этим жестом – уйди и не мешай мне наблюдать».
А наблюдать она любила и умела. И впитывала в себя всё увиденное, даже не замечая этого. Когда её, уже прославленную балерину, в интервью будут донимать вопросами: «А скажите, как это у вас гениально получаются движения рук?» – она будет отвечать просто: «Подсмотрела у самих лебедей».
Всю жизнь ей будут дарить лебедей – хрустальных и бронзовых, гипсовых и мраморных. И они никогда ей не разонравятся.
На гастролях в Америке ей в гримёрку доставят огромный букет в виде лебедя – из лепестков белых роз. Его подарил один из её лучших партнёров – Саша Годунов, сбежавший в Америку. Она пронесёт восхищение этой красотой через всю жизнь.
Но начинала танцевать она не с лебедя. А как почти все девочки в детстве – с Красной Шапочки. Дети, не игравшие на утренниках Красную Шапочку с Серым Волком, не читавшие этой вечной сказки, можно сказать, и детства нормального не имели. Майе сильно повезло. Не у всех тёти – прима-балерины Большого театра.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В один из воскресных дней сестра Суламифь танцевала
