Нижинский. Великий русский Гений. Книга I - Элина Фаритовна Гареева
И разумеется, что на тот момент у Вацлава ещё не было обширных знаний в искусстве, в живописи, так как во время учёбы в балетном училище, из-за крайне бедственного положения семьи, у него не было возможности путешествовать и изучать мировые шедевры. Даже в Эрмитаж ему не удавалось ходить чаще, чем хотелось бы, из-за закрытого типа обучения и больших нагрузок у будущих артистов балета. Но после общения с уважаемыми, взрослыми, известными, талантливыми мужчинами, которые составляли в то время цвет культурного и интеллектуального общества Петербурга (к которым Вацлав тянулся и полностью доверял), дело дошло до того, что он сам поверил в свои скудные умственные способности. То есть он буквально боялся открыть рот в присутствии этих учёных мужей, учитывая ещё и его природную застенчивость. Сегодня это назвали бы психологическим абьюзом.
Из воспоминаний Александра Бенуа: «Юноша (Нижинский) редко открывал рот для разговора, краснел, путался и замолкал. Да и то, что он всё же иногда издавал, решительно ничем не выделялось от тех нескольких простецких речей, которые можно было слышать от его товарищей. Даже когда позже Нижинский под ревнивой опекой Дягилева понабрался кое-каких мнений по общим вопросам и кое-каких сведений по искусству и решался иногда их высказывать, всегда получалось нечто тусклое и сбивчивое. Дягилев конфузился за приятеля, а тот понимал, что ему лучше вернуться к молчанию».
Из Дневника Вацлава Нижинского: «… Дягилев понял моё значение, а поэтому боялся, что я уйду от него, тогда ещё я хотел убежать… Дягилев понял, что меня надо воспитывать, а поэтому надо, чтобы я ему поверил. (Что) у меня ум был очень маленький… Я ничего не говорил, ибо чувствовал, что Бакст с Дягилевым думают, что я мальчишка и поэтому не могу сказать своей мысли… Стравинский думал, что я мальчишка глупый, а поэтому говорил с Дягилевым, который одобрял все его затеи. Я не мог говорить, ибо я считался мальчишкой… Я пришёл к убеждению, что лучше молчать, нежели говорить глупости. Дягилев понял, что я глуп, и мне говорил, чтобы я не говорил… Дягилев любил показать, что Нижинский его ученик во всём…».
Из воспоминаний Брониславы Нижинской: «Весь прошлый год Вацлав был постоянным участником встреч в квартире Дягилева недалеко от набережной Невы, где обсуждались планы Русского сезона в Париже. На этих собраниях председательствовал сам Дягилев, такой выдающийся и всезнающий, а вокруг него сидели великие художники Бенуа, Бакст, Рерих, Головин и Коровин, музыканты и композиторы Глазунов и Черепнин, известные режиссеры Мейерхольд и Санин, и, конечно, большой друг Дягилева — Вальтер Нувель, знаток музыки. Из числа балетоманов были Безобразов и Светлов, а также секретарь русского посольства в Париже князь Аргутинский-Долгоруков. Можно сказать, что на этих встречах Вацлава окружала элита петербургской интеллигенции.
Мало того, что все они были старше Нижинского, но уже и получили собственное признание. Юный Нижинский высоко ценил предоставленную ему привилегию быть принятым в Дягилевский художественный кружок. Его больше не окружали известные спортсмены из спортивного мира князя Львова. Теперь он был в другом мире — в мире искусства. Вацлав пришёл к выводу, что это единственный мир, где он мог бы жить — только среди художников.
Однако Вацлав не был с ними в таких же равных дружеских отношениях, как они были между собой. Он предпочитал оставаться в стороне и молчать, вместо того, чтобы участвовать в их дискуссиях или разговорах, хотя он жадно слушал и впитывал всё, что могло помочь ему совершенствовать его искусство. На следующее утро, полный энтузиазма, он рассказывал мне в мельчайших подробностях то, что узнал. Я чувствовала, как глубоко он воспринимал всё услышанное и увиденное у Дягилева. Много раз он высказывал мне своё собственное мнение и комментарии, которые он сделал бы, если бы только он выступил на собрании. Но среди именитых товарищей Дягилева юный Нижинский застывал и не мог преодолеть своей робости. Он не вёл себя как знаменитый артист. Он не осознавал, что добился славы своим собственным талантом и что он невероятно велик в своем искусстве.
До знакомства с Дягилевым Вацлав был совсем другим человеком. Раньше он был беззаботным и раскованным. Я много раз видела его в труппе артистов балета, драмы или оперы, на небольших светских мероприятиях. Он всегда вёл себя свободно и непринуждённо, и особенно пользовался популярностью у молодых барышень.
По натуре Вацлав был чрезвычайно чутким и гордым. Он был бы очень расстроен, если почувствовал, что допустил малейшую ошибку, и чувствовал бы себя смущённым в течение нескольких дней после этого. Вацлав всегда был добрым и скромным, а потом, когда он добился славы, стал сдержанным и закрытым, но он никогда не принимал заносчивого вида знаменитости».
Это описание положения Нижинского в кругу Дягилева по времени относится к подготовке второго сезона Русских балетов в Париже. То есть Вацлав уже второй год находится в обществе «элиты петербургской интеллигенции». При этом сам Вацлав уже очень знаменит. Он уже имел фантастический успех у парижской публики в первом сезоне. Как описывает та же Бронислава: «Нижинский стал настоящим идолом публики. Когда он появлялся на сцене, в зрительном зале творилось что-то невероятное: публика визжала, кричала, по словам парижских критиков она „впадала в полное безумие“».
После первого Русского сезона в Париже, Нижинский был удостоен одной из высших наград французского правительства — степенью командора Ордена Академических пальм. Командоров этого ордена немногим больше ста человек за всю историю и всего четверо россиян в XX веке, которые были награждены одновременно — Вацлав Нижинский, Анна Павлова, Михаил Фокин, Сергей Григорьев. Нижинский — самый молодой командор в истории. И что-то мне подсказывает, что если бы не Нижинский, трое других вряд ли были награждены этим орденом, особенно Григорьев.
Никто, из ранее перечисленных членов Дягилевского кружка, никогда не был удостоен подобной чести. И вот в их
