Гоголь - Иона Ризнич

Белинский был в восторге от Гоголя как от писателя, но как человека не мог его принять. Белинский был искренним и открытым человеком, а стеснительный, но в то же время самодовольный Гоголь казался ему напыщенным. Белинский признавался, что ему всегда бывало тяжеловато в присутствии Гоголя. Добавляло натянутости в их отношения и то, что к тому времени Белинский уже опубликовал критические статьи о многих близких Гоголю людях.

Сестры

Гоголь отправился в Петербург и забрал сестер из института. Тут выяснилось одно крайне неприятное обстоятельство: за содержание сестер в пансионе, за дополнительные занятия их учителям, за «обмундировку[37]» набрались долги, и немалые – 5 тысяч рублей. Это «на меня навело совершенный столбняк», – признавался Гоголь. Сумма для него была неподъемная, а дела в Васильевке были совершенно расстроены из-за неумелого управления: Мария Ивановна влезла в долги и даже вынуждена была продать часть земель.

Гоголь решился через Жуковского просить государыню о выделении средств. Жуковский его просьбу выполнил, но слабая здоровьем Александра Федоровна заболела, поэтому выплата денег была отложена на неопределенный срок. К довершению всего, уже вернувшись в Россию, Гоголь где-то потерял бумажник с деньгами. Николай Васильевич пребывал в растерянности и, как обычно, попросил помощи друзей. Причем в этот раз он прибег к откровенной манипуляции – этот грех за ним водился с юности.

Он был уже многим должен, оставался Аксаков. Гоголь живописал ему свое бедственное положение, и добрый Аксаков заверил, что может дать ему тысячи две рублей, причем будет счастлив тем, что услужил прославленному писателю. Он выразился столь эмоционально, что Гоголь смутился. Он признался другу, что наперед знал, как он поступит, но не был уверен только из-за того, что и у самого Аксакова бывали трудности с деньгами.

Верный друг Данилевский дал ему на расходы 500 рублей. Обращался Гоголь и к Жуковскому, и тот одолжил для писателя 4000 у наследника престола.

Чтобы отдать долги, Гоголь решил повторно издать свои старые сочинения, но Смирдин, узнав о его стесненном положении, предложил смехотворно малую сумму, и Гоголь ему отказал. У Гоголя оставалась последняя надежда рассчитаться с долгами, издав свой новый роман[38] – «Мертвые души».

Девицы Гоголь-Яновские в пансионе жили на всем готовом, а теперь нужно было купить все свое – одежду, обувь, носильное белье, разные мелочи. Девицам самим по модным магазинам ходить не пристало, и заниматься этим пришлось их брату Николаю Васильевичу. Это было для него очень непросто, так как Гоголь в женском туалете не понимал ничего, да к тому же сделался очень рассеянным и часто терял записочки, в которых было указано, что нужно купить. Поэтому покупал он часто не то и не нужное.

Николай Васильевич, отправляя сестер в институт, явно идеализировал тамошнее воспитание. Его ждало жестокое разочарование: обе девушки боялись людей и совершенно не умели держать себя в обществе. К тому же в пансионе девочки носили короткие платья, а теперь, когда брат купил им взрослую одежду, они то и дело наступали на подол и чуть не падали. От всего этого они отчаянно конфузились, так сильно, что само общение с ними было затруднительным. «Жалко было смотреть на бедного Гоголя, – сообщает Аксаков. – Уродливость физического и нравственного институтского воспитания высказывалась тут выпукло и ярко. Ничего, конечно, не зная и не понимая, они всего боялись, от всего кричали и плакали, особенно по ночам. Принужденность положения в дороге, шубы, платки и теплая обувь наводили на них тоску, так что им делалось и тошно, и дурно. К тому же, как совершенные дети, они беспрестанно ссорились между собою. Все это приводило Гоголя в отчаяние и за настоящее, и за будущее их положение».

В Петербурге сестры некоторое время жили у друзей Гоголя Балабиных и страшно стеснялись. Настолько, что боялись за столом взять лишний кусок, а потом от голода ели уголь из камина.

Елизавета Васильевна вспоминала: «Застенчивость положительно была моим мучением. У Балабиных, например, эта застенчивость заставляла нас голодать: я не пила по утрам чаю, а кофе мне было совестно попросить более получашки с крошечным сухариком, и затем я ждала обеда до шести часов. Нас спрашивали, не хотим ли мы завтракать, но мы спешили отказаться, несмотря на сильнейший голод, и когда оставались одни, то спешили к печке и ели уголь положительно от голода – особенно я, и все это благодаря нелепой застенчивости. За обедом снова мучения – я ничего не ем, тем более что мне приходилось сидеть рядом с одним из сыновей Балабиных. Кушанье я брала, не смотря на блюдо; раз Балабин заметил мне, что я взяла одну кость, я тотчас же оставила вилку, и полились слезы».

Легко представить, насколько тяжело было хозяевам дома с такими гостьями. Видя это, Гоголь жаловался на «юродство институтского воспитания». Хотя несложно заметить, что приступы такой же болезненной, нелепой стеснительности были свойственны и самому Николаю Васильевичу.

Если раньше Гоголь надеялся выдать пансионерок замуж, то теперь эти надежды стремительно таяли.

Гоголь понимал, как велика разница между образом жизни в его родном селе и в столичных городах. Мало того, он понимал, что состояние рассудка его любимой матери оставляет желать лучшего.

«Ты знаешь, что маменька моя глядит и не видит, что она делает то, что никак не воображает делать и, думая об их счастии, сделает их несчастными и потом всю вину сложит на бога, говоря, что так богу было угодно попустить. Об партии нечего и думать в наших местах, и с нашим несчастным состоянием иметь подобные надежды было бы странно, тогда как здесь они могут скорее на это надеяться», – признавался он Жуковскому.

Гоголь привез обеих девушек в Москву к Погодину, рассчитывая, что здесь обстановка менее чопорная и, возможно, девицы сумеют найти себе женихов; но не слишком умные, неловкие пансионерки-бесприданницы не могли считаться выгодной партией.

Гоголь делал все, что мог. Елизавета Васильевна много лет спустя вспоминала: «Брат часто возил нас на литературные вечера с Хомяковым, Свербеевым, Елагиным, Киреевским и другими, хотя мы очень мало вникали в самые чтения: я думаю, что это было для нас в то время слишком серьезно. Брат одевал нас всегда по своему вкусу, и мы неизменно являлись всюду в одних и тех же костюмах, – любимых брата, – белых муслинных[39] платьях. Брат не желал нас отпускать в деревню, говоря, что мы там одичаем, но здоровье сестры Аннет, которое было слабо и которую доктора советовали