Гоголь - Иона Ризнич
Погодина можно считать истинным благодетелем Гоголя: пригласить мать в Москву Гоголь смог только благодаря его гостеприимству. Мария Ивановна приехала вместе с дочерью Ольгой, и все семейство поселилось у Погодина.
Анна скоро вернулась в Васильевку с матерью и старшей сестрой, а Елизавету пристроили к богатой вдове Прасковье Ивановне Раевской в качестве воспитанницы. Способствовала этому добрейшая пожилая дама, которая впоследствии станет одним из самых близких друзей Гоголя. Звали ее Надежда Николаевна Шереметева. Так же, как Раевская, она была крайне набожной.
Елизавета рассказывала, что ее опекунша была благочестивая и добрая женщина, строгая постница, которая не уходила в монастырь лишь из любви к своей юной племяннице, оставшейся на ее попечение. Она охотно взяла на воспитание и Лизу Гоголь. У нее девушка прожила два года, а после все же вернулась на родину. Она вышла замуж в 1851 году, уже после возвращения в Васильевку.
Первые главы
О том, что Гоголь почти что закончил новый роман – «Мертвые души», вернее первую его часть, знали многие. Николай Васильевич не раз обещал прочесть его, но каждый раз находил причину этого не делать. И вот как-то раз он пришел к своему другу Прокоповичу и застал там почти всех своих старых друзей. Некоторое время болтали о том, о сем… Потом Прокопович подошел к Гоголю сзади, ощупал карманы его фрака, вытащил оттуда небольшого формата тетрадь, мелко исписанную, и произнес:
– А шо це таке у Вас, пане?
Гоголь сердито выхватил тетрадку, нахмурился, а потом сел на диван и тотчас же начал читать. Все слушали молча. Он читал без перерыва до тех пор, пока не охрип и у него не зарябило в глазах. Друзья слушали его внимательно, иногда смеялись, а в конце последовали изъявления восторга. Писатель был доволен и растроган.
Осмелев, Гоголь прочел некоторые главы из романа в гостях у Аксакова, потом у Киреевского… «Все слушатели приходили в совершенный восторг; но были люди, которые возненавидели Гоголя с самого появления “Ревизора”. “Мертвые Души” только усилили эту ненависть. Так, например, я сам слышал, как известный граф Толстой-Американец говорил при многолюдном собрании в доме Перфильевых, которые были горячими поклонниками Гоголя, что “он – враг России” и что “его следует в кандалах отправить в Сибирь”», – вспоминал Аксаков.
В тот раз Гоголь ограничился лишь чтениями романа, но не издал его. В 1840 году он снова покинул Россию и уехал за границу: через Варшаву в Краков, затем в Вену.
Добровольный изгнанник
На родине Гоголю было плохо, а за границей становилось лучше. «Тяжесть, которая жала мое сердце во все пребывание в России, наконец как будто свалилась, хоть не вся, но частичка», – писал он матери.
На этот раз спутником Гоголя был Василий Алексеевич Панов – историк и литератор славянофильского направления. Он был большим поклонником Гоголя и сам вызвался сопровождать его.
Панов окружал писателя нежной заботой, переписывал набело его черновики, выполнял разнообразные мелкие поручения. В Вене Гоголь перерабатывал «Тараса Бульбу», заканчивал повесть «Шинель» и работал над какими-то так и не осуществленными замыслами – очень многое из написанного Гоголь отправлял в печь.
Насладившись венской оперой, «чудной, невиданной», Николай Васильевич отправился на воды, в Мариенбад. Ныне это Чехия, Марианске-Лазне, город примерно в трехстах с небольшим километрах от Вены.
«В продолжение целых двух недель первые певцы Италии мощно возмущали, двигали и производили благодетельные потрясения в моих чувствах. Велики милости бога. Я поживу еще», – писал Гоголь Аксакову. Он пил мариенбадские воды и находил, что они ему помогают: «Я почувствовал, что нервы мои пробуждаются, что я выхожу из того летаргического умственного бездействия, в котором я находился в последние годы и чему причиною было нервическое усыпление… Я почувствовал, что в голове моей шевелятся мысли, как разбуженный рой пчел; воображение мое становится чутко. О, какая была это радость, если бы ты знал!»
К сожалению, улучшение это было временным. Очень скоро Гоголю вновь стало хуже, причем настолько хуже, что друзья опасались за его жизнь. На него временами нападала «болезненная тоска, которой нет описания», он «не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться». Доктора ничем не могли ему помочь.
В Мариенбаде Гоголь встретился с купцом Николаем Петровичем Боткиным, сыном известного московского чаеторговца. Он был путешественником и меценатом и печатал иногда в журналах свои путевые заметки. Тот окружил его дружеской заботой. Гоголь писал, что Боткин – «очень добрый малый», которому он навсегда останется благодарен. Они сблизились настолько, что Гоголь позволил себе быть откровенным: он рассказал Боткину о том, что его посещают «призраки». Это не единственный раз, когда Гоголь, доверяясь друзьям, рассказывал о своих галлюцинациях. Видения, порой жуткие, порой радостные, случались у Гоголя всю его жизнь.
В тот раз галлюцинации были мучительными, и Гоголь задумался о близости кончины. Он «нацарапал, как мог, тощее духовное завещание», заботясь о том, чтобы хоть долги его были выплачены после смерти. Далее он написал Погодину: «…Но умереть среди немцев мне показалось страшно. Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию». Не в Россию.
Почему же так? «…В самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живой мир, когда я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстает мне вся, во всей своей громаде», – признавался Гоголь Плетневу.
Боткин с Пановым посадили его, полумертвого, в дилижанс, и все вместе отправились в путь. В Триесте Гоголю сделалось лучше, а до Венеции он добрался уже почти здоровым – телесно, но не духовно. Душевная болезнь отступала медленнее, но все же отступила.
По пути к компании присоединился Иван Константинович Айвазовский – прославленный живописец-маринист. Он никакой мрачности не заметил, а всего лишь переменчивость настроения писателя. Айвазовский вспоминал о Гоголе: «Низенький, сухощавый, с весьма длинным, заостренным носом, с прядями белокурых волос, часто падавшими на маленькие прищуренные глазки, Гоголь выкупал эту неприглядную внешность любезностью, неистощимою веселостью и проблесками своего чудного юмора, которыми искрилась его беседа в приятельском кругу. Появление нового незнакомого лица, подобно дождевой туче, мгновенно набрасывало тень на сияющее доброю улыбкою лицо Гоголя: он умолкал, хмурился, как-то сокращался, как будто уходил сам в себя. Эту странность характера замечали в нем все его близкие знакомые».
Из Венеции русские путешественники уже вчетвером в большой наемной карете отправились во Флоренцию. Дорогою они играли в преферанс, подмостив экипажные подушки вместо стола. Из Флоренции они добрались до Ливорно, а оттуда морем – в Чивитавеккью, считающуюся морским портом Рима.
В
