Гоголь - Иона Ризнич
Надежды Гоголя, что, оказавшись в любимой Италии, он тотчас выздоровеет, не оправдались. Писатель скучал, ему было трудно сосредоточить внимание на чем-либо, и он жаловался, что даже ничего не может читать…
«Ни Рим, ни небо, ни то, что так бы причаровало меня, ничто не имеет теперь на меня влияния. Я их не вижу, не чувствую. Мне бы дорога теперь, да дорога в дождь, слякоть, через леса, через степи, на край света», – писал Гоголь. Он очень беспокоился о том, что наделал долгов, и понимал, что ему нужно обязательно закончить какую-нибудь вещь, чтобы опубликовать ее и выплатить долги из гонораров.
Он хватался то за одну свою задумку, то за другую, но, в конце концов, остановился на «Мертвых душах». Трудно переоценить помощь, которую оказал ему Панов: он старательно разбирал плохой почерк автора и переписывал рукопись набело. Работа была ему не в тягость, он считал, что «дело это наше родное, русское», а Гоголь написал великое произведение, которое «лучше всех Лаокоонов и Аполлонов».
Василий Алексеевич Панов жил с Гоголем в Риме всю зиму 1840–1841 годов, а потом ему пришлось уехать. Его место занял Павел Васильевич Анненков, оставивший нам пространные воспоминания о писателе. Каждый день один час Анненков посвящал переписыванию его произведений. В благодарность Гоголь устраивал для Анненкова экскурсии по Риму.
Здоровье Гоголя оставалось неважным. Его беспокоил желудок, но при этом он не соблюдал никаких диет и продолжал объедаться своими любимыми макаронами, потребляя их в немыслимых количествах. Он предпочитал не слишком дорогие таверны, где одни и те же блюда от долгого навыка поваров приготовляются безупречно. Это рис, барашек, курица и зелень, меняющаяся в зависимости от времени года. «Гоголь поразил меня, однако, капризным, взыскательным обращением своим с прислужником. Раза два менял он блюдо риса, находя его то переваренным, то недоваренным, и всякий раз прислужник переменял блюдо с добродушной улыбкой, как человек, уже свыкшийся с прихотями странного форестьера (иностранца), которого он называл синьором Николо. Получив, наконец, тарелку риса по своему вкусу, Гоголь приступил к ней с необычайной алчностью, наклоняясь так, что длинные волосы его упали на самое блюдо, и поглощая ложку за ложкой со страстью и быстротой, какими, говорят, обыкновенно отличаются за столом люди, расположенные к ипохондрии, – описывал его обед Анненков. – Опорожнив свое блюдо, Гоголь откинулся назад, сделался весел, разговорчив и начал шутить с прислужником, еще так недавно осыпаемым строгими выговорами и укоризнами… Это был тот же самый чудный, веселый, добродушный Гоголь, которого мы знали в Петербурге…»
Портрет
В это время был создан самый известный портрет Гоголя. Писатель подружился с Федором Антоновичем Моллером, русским живописцем немецкого происхождения, находившимся тогда в Риме. Знакомство с ним состоялось в мастерской Александра Иванова.
По просьбе писателя Моллер написал его портрет, который сам Гоголь считал своим единственным схожим изображением, в то время как друзья предпочитали портрет кисти Иванова. Написан портрет был для Марии Ивановны Гоголь-Яновской, поэтому живописец постарался скрыть следы болезни. Он придал полноту щекам уже исхудавшего писателя, а его лицу – улыбающееся, довольное выражение. Добавлял позитива и фон этой небольшой картины – голубое небо.
Гоголь просил Моллера написать его с веселым лицом, еще и «потому что христианин не должен быть печален». Гоголь очень высоко ценил работу Моллера, признавая, что писать с него весьма трудно, так как выражение лица часто меняется. Люди, знавшие Гоголя, оценивали этот портрет по-разному: одни говорили, что художник верно подметил привлекательную улыбку, часто оживлявшую уста поэта, и в то же время придал его глазам выражение тихой грусти, от которой редко бывал свободен Гоголь. Другие же называли улыбку на портрете саркастической и считали, что она была несвойственна Гоголю.
В Риме Гоголь встретил своего московского знакомого – гравера Федора Ивановича Иордана. Тот вспоминал: «В Риме у нас образовался свой особый кружок, совершенно отдельный от прочих русских художников. К этому кружку принадлежали: Иванов, Моллер и я; центром же и душой всего был Гоголь, которого мы все уважали и любили. Иванов же к Гоголю относился не только с еще большим почтением, чем мы все, но даже (особенно в тридцатых и в начале сороковых годов) с каким-то подобострастием. Мы все собирались всякий вечер на квартире у Гоголя… обыкновенно пили русский хороший чай, и оставались тут часов до девяти, или до десяти с половиной, – не дольше, потому что для своей работы мы все вставали рано, значит, и ложились не поздно. В первые годы Гоголь всех оживлял и занимал».
Впоследствии, уже после смерти писателя, Иордан сделал гравюру с портрета Моллера, и эта гравюра была использована при издании собрания сочинений Гоголя.
Как проходил день Гоголя
«Комната Николая Васильевича была довольно просторна, с двумя окнами, имевшими решетчатые ставни изнутри. О бок с дверью стояла его кровать, посередине большой круглый стол; узкий соломенный диван, рядом с книжным шкафом, занимал ту стену ее, где пробита была другая дверь. Дверь эта вела в соседнюю комнату[40]…
У противоположной стены помещалось письменное бюро в рост Гоголя, обыкновенно писавшего на нем свои произведения стоя. По бокам бюро – стулья с книгами, бельем, платьем в полном беспорядке. Каменный мозаичный пол звенел под ногами, и только у письменного бюро, да у кровати разостланы были небольшие коврики. Ни малейшего украшения, если исключить ночник древней формы, на одной ножке и с красивым желобком, куда наливалось масло. Ночник, или, говоря пышнее, римская лампа, стояла на окне, и по вечерам всегда только она одна и употреблялась вместо свечей. Гоголь платил за комнату 20 франков в месяц», – сообщает нам Анненков.
Гоголь вставал обыкновенно очень рано и тотчас принимался за работу. На письменном бюро всегда стоял графин с холодной водой из каскада Терни, и в промежутках работы он опорожнял его дочиста, а иногда и удваивал порцию.
Обильное питье Гоголь считал полезным для своего здоровья.
Анненков вспоминал, что Гоголь «имел… особенный взгляд на свой организм и весьма серьезно говорил, что устроен совсем иначе, чем другие люди… с каким-то извращенным желудком… При наступившем вскоре римском зное Гоголь довольно часто жаловался на особенное свойство болезненной своей природы – никогда не подвергаться испарине. “Я горю, но не потею”, – говорил он».
