Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
И вот они сошлись в одной гримёрке Большого. Очень ярко это описывает Василий Катанян:
«Я был за кулисами на спектакле, где они впервые выступали в новых ролях. Лиепа-Каренин сидел в своей грим-уборной злой и насупленный (как и полагалось Каренину), ел домашние оладьи, запивая их чаем из термоса. Счастливый соперник Годунов-Вронский сидел в своей уборной, положив ноги на гримировальный стол, пил чешское пиво прямо из горлышка, а в рукомойнике под струёй охлаждалась ещё пара бутылок для следующих антрактов».
Годунов шутил, что, если Марис его не убьёт, он ещё и снимется с Плисецкой в фильме «Анна Каренина». Сказал – сделал.
Сделал он и другой жизненный шаг навстречу мечте: остался в США, что, впрочем, счастья ему не принесло. Плисецкая признавалась, что однажды они, возвращаясь с гастролей, поговорили, и Годунов сказал, что удовлетворения от работы в театре нет. Нет той свободы, которой он жаждал. Она понимала его: сама всю жизнь дралась за эту свободу. И когда он открылся, что решил сбежать из страны, Майя его не выдала. Она лишь попросила не бросать её в новом спектакле, немного подождать, пока она найдёт нового партнёра. Её, как всегда, прежде всего волновало творчество. И Годунов не подвёл.
Когда его не станет, Плисецкая о нём напишет: «Почему чистые, порядочные люди живут на земле короче, чем отпетые негодяи и подлецы? <…>
То, что Годунов был блистательным танцором, общеизвестно и признано. Немалое количество лет он был моим главным партнёром. В гастролях, когда человек раскрыт словно на ладони, я видела благородство Саши, высокую порядочность, редкостную беззащитность и ранимость. И гордость! Годунов был гордым человеком».
Плисецкая танцевала с зарубежными партнёрами – и на Западе, и в России. Обязывал и статус мировой звезды, главное – познание того нового, к чему она неудержимо стремилась. Конечно, тут она прыгала уже в «последний вагон» своей творческой жизни. И всё же успела. Если бы спасовала, сама себя загрызла бы. Тем более что Плисецкая очевидным образом сорвала куш в генетической лотерее: мама с папой постарались. Да и строго держала себя в форме: день без класса – не день. Иначе как бы она составила замечательное партнёрство с любимцем Бежара, солистом его балета, великолепным Хорхе Донном?
Вот как описывала Плисецкая выдающегося танцовщика: «Партнёр – мой незабвенный, добрый Хорхе Донн – был чудесен. Он – красив. Скульптурен. Царственен». Бежар, в свою очередь, рассказывал, как Хорхе относится к Плисецкой: «Хорхе был буквально влюблён в Майю. Это была настоящая страсть. Он смотрел на неё с восхищением. Когда я сказал, что мы будем делать спектакль с ней, он был без ума от радости. Хорхе боготворил Майю, как одну из последних живущих легенд танца».
Дени Ганьо, премьер Марсельского балета Ролана Пети. «Федра»
«На гастролях Балета Нанси в Москве в Театре оперетты мы танцевали “Федру” в постановке Лифаря на музыку Орика. Я – Ипполита, Майя Плисецкая – Федру. Это был 1986 год. Мы уже были знакомы по Марсельскому балету Ролана Пети, но выходить с ней на сцену было по-прежнему боязно. Ей уже за шестьдесят. Мне почти вдвое меньше. Она – великая балерина, сильная, красивая женщина. Я для неё – мальчишка. Но мой трепет отступал перед её спокойствием: её беззаботная лёгкость передавалась партнёру. Майя не говорила ни на французском, ни на английском. Изъяснялись глазами, жестами. Перед выходом на сцену она награждала меня игривым шлепком, на удачу – вместо нашего “merde” или вашего “ни пуха”. А после спектакля дарила чёрную икру. Я никогда не видел Плисецкую в плохом настроении. Всегда кокетливая, изящная: в ней было очень много французского. В сущности, она была истинной парижанкой: любила хорошие рестораны, приёмы, красивую одежду. Майя умела не только красиво танцевать, но и красиво жить».
Они все как на подбор: «тридцать витязей прекрасных». С Владимиром Преображенским она начинала «Лебединое озеро». Он был невероятно терпелив и надёжен, красив, как атлеты с мозаик на станциях московского метро. С Юрием Кондратовым Майя могла крутить пируэты без конца, если бы позволяла музыка Чайковского. Александр Богатырёв – с ним она была как за каменной стеной. Верный и стойкий. Не предал, когда его вынуждали выступить против Плисецкой.
Их придётся перечислять долго. Она делала их жизнь, а они – её.
И что удивительно. Только двое затронули сердце. Слава Голубин и Марис Лиепа. И ничего хорошего из этого не вышло. Может, потому она и выбирала прежде всего балет. Всегда – балет.
Глава двадцать первая
Ричард аведон и сол юрок. «Спасибо, никита сергеевич!»
«30 ноября 1962 г. В. Т. Степанову.
Министерство культуры СССР. Москва.
Многоуважаемый и дорогой Владимир Тимофеевич,
пишу это вам совершенно доверительно – для вашего личного сведения и для сведения Екатерины Алексеевны Фурцевой.
Вы знаете, что я всегда делаю подарки членам выступающих тут коллективов, независимо от материального успеха или неуспеха. И в этот раз я также поступил по отношению к членам балета Большого театра. В этот раз мне хотелось бы сделать особый подарок Майе Плисецкой за её действительно неутомимую и жертвенную работу, которую она проводила во время всего тура. Она никогда не отказывалась выступить, если знала, что от этого зависит успех дела, не отказывалась и тогда, когда для этого ей, больной, пришлось встать с постели.
Когда я спросил её, что бы ей было желательно иметь на память об этом туре, проходившем порой в не совсем благоприятных условиях, как вы знаете, – она выразила желание иметь автомобиль марки “Рамблер” (стоимость 1200 $). Мне бы очень хотелось исполнить её желание – так же, как она исполняла все наши просьбы для успеха общего дела.
Но я не хочу этого делать без вашего ведома и согласия. Надеюсь, что вы мне в нём не откажете. Получив его, я всё устрою немного позже, конечно. Ещё раз – лучшие приветы и пожелания. Мой сердечный привет Екатерине Алексеевне!
Искренне преданный вам Сол Юрок».
Это были уже вторые гастроли Большого театра в Америке. Почти четыре месяца. Настоящий рекорд.
После первых, в апреле 1959 года, когда американцы явно не могли насмотреться на советский балет. Вот что писала сама Плисецкая о тех днях конца 1950-х о том, как проходил её мировой дебют.
«Публика была квалифицированна и очень добра. Ладоней и гло́тoк нью-йоркские театралы не жалели. После окончания акта мы выходили за занавес “Мета” (театр «Метрополитен-опера». – Н. Е.) бесчисленное количество раз. Мой лебединый “уход” в конце “белого” акта венчался такой овацией, что я утеряла нить музыкального сопровождения. Напрягала слух, замирала, но, кроме канонады аплодисментов и шквала истошных криков, ничего слышно не было. Ни одной
