Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

«Года через три после моего поступления в Большой я получил партию кавалера на балу в “Анне Карениной” – там их четверо, каждый делает с Анной обводку. На спектакле моё волнение переросло в страх, меня колотило, ничего с собой поделать не мог. Подхожу к Майе Михайловне, подаю руку – передо мной её глаза, эти ресницы, свет рампы слепит, и я не могу сдвинуться с места. Делаю шаг – Майя Михайловна сходит с пуанта. Вскакивает на пальцы, я снова пытаюсь шагнуть, она опять падает на целую стопу. И больше мы с места не тронулись, так и простояли всю обводку.

В антракте меня вызвали к завтруппой, он сказал мне всё, что надо, и, как щенка – за шкирку, повёл на сцену. А там Майя Михайловна. Увидела нас и на колени кинулась, по полу ползает. Говорит ему: “Петя, где-то тут в полу дырка, я в неё попала, сдвинуться не могла. Он не виноват”. Но никакой ямы, я уверен, не было.

Позже она сказала мне выучить “Гибель Розы”: в Большом театре должен был быть концерт и потом сразу – гастроли в Швеции. Я взял напрокат проектор “Украина”, бобины с плёнкой, днём и ночью крутил их дома, запоминал, вслушивался в музыку. Через неделю концерт, а она молчит. Ну и я не подхожу к ней, не спрашиваю – как можно? Это же Плисецкая, понимаете? Я и надеяться перестал, у неё было ещё два партнёра – из Новосибирска (Анатолий Бердышев. – Н. Е.) и из Киева (Валерий Ковтун. – Н. Е.). И вдруг подходит сама: “Ну что, давай попробуем, что ли?” У нас было всего две-три репетиции, а номер 12 минут, всё в рапиде, поддержки медленные, должны идти без швов. И вроде я себя уверенно чувствовал, и она говорила: “Не волнуйся, всё в порядке”. Но это же не от тебя зависит, волнение-то. Очень хорошо помню, как на концерте луч света на нас упал. Кладу руки ей на талию, и её хитон начинает ходить ходуном – это мои руки трясутся. Ничего не могу с собой поделать: приседаю, поднимаю её, а у меня в теле колотун. А она потом ни слова упрёка.

“Даму с собачкой” мы готовили к её юбилею, к ноябрю 1985-го. На целое лето засели в зале ГИТИСа, музыка ещё не была написана, её Родион Константинович присылал из Литвы кусками. Мы приходили вдвоём к 11 утра, делали класс и уходили глубокой ночью – без обеда, без выходных. Майя Михайловна ставила сама, я помогал ей как мог. Иногда на нас находил ступор – никак не могли из поддержки выйти. Под конец репетиции приходил Азарий Плисецкий, снимал поставленное на киноаппарат, плёнку отсылали в Литву Щедрину, он оттуда говорил по телефону, что получилось хорошо, а что надо переделать. Он был не только композитор, он ставил балет вместе с нами. Одновременно Карден в Париже придумывал костюмы. <…>

А накануне премьеры, вечером после репетиции мне прокололи все четыре колеса. Уж не знаю, случайность ли, или доброжелатели постарались. Пока звал на помощь ребят, пока тащили машину шины менять, ноябрь, стужа, я в куртке лёгкой, приезжаю домой ночью – температура 38. Звоню Майе Михайловне. Тут же приезжают Родион Константинович с Марией Шелл. Она мне даёт большущую таблетку. Я глотаю – и с утра как новенький. Но никто не знал, хватит ли у меня сил, как всё это будет.

Премьеру танцевал, как во сне, – только рубашки успевал менять за кулисами. За 50 минут потерял пять килограммов. Мой друг сказал, что, когда закончился спектакль, он заплакал.

“Даму с собачкой” мы показали на шестидесятилетнем юбилее Плисецкой и потом танцевали года четыре: в Большом каждый месяц, на гастролях. Но я никогда не чувствовал, что этой женщине шестьдесят. Это просто Майя Михайловна».

Николай Фадеечев, солист Большого театра. Партнёр Плисецкой в 1960-е годы

Очередной юбилей Плисецкой праздновался в «Стасике» – так по-домашнему называют москвичи Музыкальный театр имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

Как всегда, было много именитого народа, в том числе и бесконечных спонсоров, которых организаторы юбилея подводили к Майе Михайловне: положено по протоколу. Балерина без конца расточала улыбки, кого-то слегка приобняла. Кто-то прямо здесь преподносил подарки. Один из них был невероятно хорош – золотистая фигурка Жар-птицы. Она любила этот балет.

И вдруг Майя Михайловна стремительно, словно и не было за плечами бремени лет, рванула к огромному высокому мужчине. Раздвинула толпу – остановить её, похоже, в этот момент ничто не могло. Мужчина широко и немного застенчиво улыбался. Может, стеснялся своей необъятности. Они расцеловались, хотя было непросто: всё-таки балерина не очень высокая. Крутя в руках, не зная, куда девать подарочную коробку с Жар-птицей, она без конца повторяла: «Коля, Коля…» А он просто светился добродушной улыбкой.

Кружившие вокруг фотографы, не очень понимая, кто это, снимали только её… Она тут же срежиссировала ситуацию: «Что вы меня одну снимаете? Давайте с Колей!» И фотографы словно опомнились. Колей оказался Николай Фадеечев, один из самых любимых, многолетних её партнёров по сцене.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Множество “Лебединых” было станцовано с Николаем Фадеечевым. Это когда я уже стала выездной. Коля был невозмутим, аристократичен. Я любила с ним танцевать, так как наши характеры дополняли друг друга. Вывести его из равновесия было невозможно. За репетицию более десяти слов он не произносил. Его уравновешенность действовала на меня целительно. К сожалению, с годами он потяжелел, прибавил в весе. Кулинарные пристрастия и круглосуточный аппетит не могли не сказаться. В еде он отказывать себе никогда не умел».

Фадеечев начинал в кордебалете, но очень быстро пошёл в гору. Стал солистом. Балерины Большого, даже самые именитые, мечтали с ним танцевать. Он был одним из главных партнёров Галины Улановой. А вот как его вспоминала Марина Кондратьева:

«Партнёра более удобного трудно себе представить. Он прекрасно “держал”, иногда даже не руками, а одним пальцем. И никогда не надо было волноваться за пируэты и обводки. Николай всегда выигрышно представлял балерину, оттеняя её своим исключительным благородством».

Сама Уланова признавалась: «У меня много было партнёров, но, пожалуй, самые чуткие руки были у Фадеечева».

И неудивительно, что эти самые чуткие руки достались Плисецкой. Она его очень ценила. «Танец Николая Фадеечева отличается редким чувством стиля. Здесь сказывается такое драгоценное качество этого артиста, как умение видеть себя со стороны, до конца продумывать всю линию своего сценического поведения, вплоть до мельчайших деталей, ракурсов, той или иной позы».

Фадеечев для Плисецкой – любимейший артист, который мог поддержать её в любой ситуации. В любой – самой неожиданной.

Сергей Радченко вспоминал:

«Мы гастролировали в Хельсинки, Майя танцевала с Фадеечевым па-де-де в “Лебедином озере”, и у неё слетел тапок. Она стала дико ржать на сцене, но вот ржёт и всё. И зритель не понимает, что происходит. Фадеечев пытается как-то надеть этот тапок, а ей дико смешно, она не может остановиться. Зрительный зал тоже стал улыбаться. Потом она объясняла, что просто ничего не могла поделать, хохотала: “Я вообще удивляюсь, как я завершила это па-де-де”».

А завершила потому, что была в надёжных руках всё того же улыбчивого и верного Николая Фадеечева.

Александр Годунов, солист Большого театра. «Лебединое озеро», «Кармен-сюита», «Анна Каренина», «Гибель Розы»

«Он был могуч, горделив, высок. Сноп соломенных волос, делавший его похожим на скандинава, полыхал на ветру годуновского неповторимого пируэта. Он лучше танцевал, чем держал партнёршу. Человек был верный, порядочный и вопреки своей мужественной внешности совершенно беззащитный».

Таким он и остался в памяти Майи. Один из главных её любимцев. Смотреть в их исполнении «Кармен-сюиту» можно было бесконечно. Говорят, музыка уже переставала звучать, спектакль заканчивался, а они всё