Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

20. Журнализм

Еще раз процитирую слова Сато Харуо: «Мы должны писать так, как разговариваем». Я в действительности писал этот текст так, как говорю, но, кажется, всё равно не могу высказать всё, что хотел бы. С этой точки зрения я считаю себя журналистом. Поэтому я отношу писателя и профессионального журналиста к представителям родственных профессий (правда, если мне скажут, что это не так, придется молча отступить). Журнализм, в конце концов, есть не что иное, как история (искажение сведений в газетных статьях – то же самое, что искажение фактов в истории). История, в конце концов, – это та же биография. И пусть эта биография отличается от романа – на самом деле автобиография принципиально не отличается от повести о себе. Не принимая во внимание доводы Кроче[63], исключив лирическую поэзию и прочие стихи, можно сказать, что вся литература есть журналистика. Мало того, среди газетных публикаций эпох Мэйдзи и Тайсё можно найти произведения, сопоставимые с произведениями так называемой художественной элиты бундан. Не говоря уже о сочинениях Токутоми Сохо, Куга Кацунан, Куроива Руйко, Тидзука Рэйсуй[64] и многих других, даже сообщения Яманаки Минору[65] в литературном смысле ничем не уступают мириаде разных заметок в многочисленных журналах нашего времени. И не только… Из-за того, что многие авторы газетных романов не подписывали свои сочинения, часто даже их имена оказывались неизвестны. Я могу назвать и несколько таких поэтов.

Достаточно исключить из моей жизни один-единственный момент, чтобы я оказался не тем, кем являюсь сейчас. И постольку-поскольку сочинения этих людей (пусть я не знаю их имен) позволили мне испытать состояние поэтического восторга, они были благодетелями для меня нынешнего – журналиста и поэта. Случайность, сделавшая меня писателем, также сделала их журналистами. Если считать счастьем возможность получить гонорар за рукопись в дополнение к ежемесячной зарплате, то я гораздо счастливее их. (Дутая известность не приводит к счастью.) За исключением этого, мы ничем не отличаемся от них в профессиональном плане. По крайней мере, я был журналистом. Я и сегодня журналист. И в будущем, конечно, я наверняка останусь им.

Впрочем, в отличие от великих мастеров, порой мне надоедает и это журналистское поприще.

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», апрель 1927)

Перевод Мазая Селимова

«Восточное мироощущение» – Западная и восточная культура

В этом месяце я позволю себе рассуждение о феномене «восточного мироощущения». Хотя предмет сей требует не беседы, а стройного трактата (я сам лелеял намерение создать таковой), однако, сознавая свою непригодность к систематическим изысканиям и испытывая хронический недостаток времени для упорядочивания мыслей, останусь верен стилю «о всяком разном», излагая впечатления по мере их возникновения.

Во-первых, что есть «восточное мироощущение»? Сам я этого точно не знаю. Восточный вкус, образ мыслей, телесность, характер – как бы это назвать – не только в литературе и искусстве, но и в политике, религии, философии, вплоть до повседневных мелочей и деталей одежды, еды и жилья – во всем этом чувствуется нечто особенное, отличное от Запада. По крайней мере, восточные люди должны это понимать. Я имею в виду именно это. Использование иероглифов 東洋主義 (тоёсюги), возможно, не совсем уместно. По-английски это называется «Orientalism», но название не так важно: по ходу чтения станет понятно, что я имею в виду.

Приведу пример из повседневности. Я люблю поесть, поэтому начну с еды. Западная кухня сейчас в Японии вульгарна и дешева, но в моем детстве всё было иначе. Западных ресторанов было мало, возможность поесть там выпадала редко, и поэтому она считалась гораздо более изысканной, нежели японская. Мое самое раннее воспоминание: когда мне было пять или шесть лет, мы заказали в наш дом в районе Кагира-тё в Нихонбаси бифштекс и жареные устрицы из «Адзума-тэй» (который тогда располагался у моста Ёроибаси и, думаю, существует до сих пор). Почему я это запомнил? Потому что тогда я-ребенок думал: «Бывает ли что-то вкуснее?» Для меня всё это было необычно и вкусно. В том возрасте мой вкус еще не развился, и я никогда раньше не ощущал вкусного – но в тот день я впервые познал это ощущение. Даже масло и соус казались невероятно лакомыми, и я завидовал западным людям, которые постоянно это ели.

В нашем доме десятого числа каждого месяца проходил день поминовения деда – перед его фотографией ставили подношения, которые мы затем ели. Родители, вероятно, чтобы порадовать детей, постепенно стали подносить западный омлет. Поэтому я с нетерпением ждал десятого числа. Яйца те же, а вкус совсем иной, чем у яичницы или скрэмбла, – несравнимо лучше. «Вы просто используете дедушку как предлог, чтобы поесть западной еды», – подшучивал отец на токийском диалекте, и это была правда.

В то время у меня был слабый здоровьем одноклассник по имени В., который каждый вечер в целях укрепления организма ел западную пищу. Возвращаясь с прогулок, мы часто заходили в ресторан «Хомэйро» в Каяба-тё, где он заказывал свои любимые блюда. Не передать, как я ему завидовал! Я мог есть западную еду раз в месяц, а он – каждый день, да еще и что хочется. Пример низменный, но он показывает: восточная (по крайней мере, японская) еда – слишком утонченная для детского восприятия, тогда как западная – яркая, отчетливая. Когда родители говорили: «Эти сасими вкусные» или: «Этот суп замечательный», я не понимал этого. «Взрослые говорят глупости – разве сасими не одинаковы на вкус?» – думал я.

С живописью было то же самое. Я вырос в семье горожан из Ситамати, где не было хорошей коллекции – разве что гравюры укиё-э или лубочные картинки, – поэтому я почти не ощущал красоты японской живописи. Самое сильное впечатление произвел на меня образ Девы Марии в токонома нашего дома. Наверное, это была реликвия моего деда, который под конец жизни принял христианство (я уже писал об этом где-то). Вероятно, это была репродукция известной западной картины в прекрасной раме: тусклый образ, излучавший невыразимое благородство, страх и красоту. Детским умом я не мог этого понять, но смутно чувствовал присутствие «вечной женственности». Если бы тогда меня привели к буддийским статуям в Наре или Хорю-дзи, они не тронули бы меня так, как этот образ. Храмы казались мне лишь мрачными и пропахшими ладаном