Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

* * *

Я немного отвлекся.

Хотя литература для западного человека еще более непонятна, нежели театр кабуки, я твердо верю: если в ней есть подлинная ценность, ее время придет и ее поймут. Кажется, Такахама Кёси где-то писал: «Переводами хайку иностранцы не поймут их сути. Пусть учат японский и постигают оригиналы. Думаю, это время наступит скорее, чем кажется». Из-за радикального различия языков сама идея перевода ошибочна: чем больше разница, тем опаснее браться за перевод. Сейчас лучше спокойно ждать, пока появятся энтузиасты на той стороне. Даже если переводить – пусть это делают они, на их язык. Нелепо суетиться, когда с их стороны нет запроса. А уж создавать пропагандистские конторы и навязывать «экспортные» переводы – и вовсе несусветная глупость.

Что до «Эпохи террора» – в силу прежних обязательств я согласился, но впредь буду решительно отказываться от подобных проектов.

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», сентябрь 1927)

Перевод Мазая Селимова

О творческой энергии Акутагавы Рюноскэ

Более десяти лет назад Акутагава как-то спросил меня: «Скажи, когда ты погружен в работу над текстом, посещает ли тебя вдруг мысль: „Ради чего я, собственно, надрываюсь? Что изменит эта законченная рукопись?“. Сенкевич говорил, что такое состояние надо считать дьявольским наваждением». Я не помню точно, что ответил тогда, но, вероятно, сказал, что и мне знакомо это чувство. Оно приходит, когда иссякает творческая энергия, – опаснейший момент для любого писателя, который хотя бы раз испытывал каждый.

Был ли Акутагава одержим тем самым «наваждением», о котором говорил Сенкевич? Но одного лишь творческого кризиса недостаточно, чтобы свести счеты с жизнью. В предсмертных записках он упоминает, что утратил и аппетит, и влечение к женщинам. Но что стало с его ненасытной страстью к чтению? Неужели даже книги потеряли для него всякий смысл? Или одной лишь любви к чтению недостаточно, чтобы цепляться за жизнь?

Не знаю, было ли самоубийство Акутагавы результатом философских размышлений или нет, но, по крайней мере, если судить по его запискам, назвать это философским нельзя. Мир болезненной, ледяной нервозности, смутное чувство тревоги – он лишь передает настроение, не прибегая к беспощадному самоанализу. Разумеется, ведь он писал это не для широкой публики (да и, вероятно, не считал нужным дать кому-то читать), поэтому было бы поспешным судить о его самоубийстве только по этим запискам.

Что же это за «смутная тревога»? При его проницательности он наверняка мог бы объяснить ее яснее. Возможно, он просто не хотел, чтобы люди узнали правду.

«Нет, не будьте так назойливы – оставьте меня молча и дайте спокойно уйти», – должно быть, он сейчас так говорит где-то внизу, под землей.

И всё же его смерть оказалась, как ни странно, романом без сюжета.

* * *

Большинство писателей не горят постоянно творческим огнем. Чаще всего он вспыхивает периодами, приходит урывками. В нашу эпоху всеобщей журналистики профессиональные литераторы чаще пишут не по внутреннему порыву, а под кнутом редакторов газет и журналов. Но даже в таких условиях, когда творческий жар полностью угасает, писать становится решительно невозможно. Те, кто способен ради денег терпеть унижения, – особая порода. Но тот, кто хоть сколько-нибудь верен искусству, может лишь ждать возвращения вдохновения. Иногда оно приходит сразу, иногда не возвращается годами – всё зависит от капризов музы, писатель же бессилен что-либо изменить. Пытаться содержать семью в таких условиях – всё равно что ходить по канату без страховки.

Акутагава, для которого сама мысль о писательстве ради денег была кощунственна, острее других чувствовал эту опасность. Когда Кикути ушел из «Осака Майнити», Акутагава остался один и признавался: «Стыдно получать зарплату, почти не работая, но без этого скромного, но регулярного дохода я теряю почву под ногами». Его нервная натура смертельно боялась оказаться во власти того самого «наваждения, о котором говорил Сенкевич».

Уже в ранних произведениях Акутагавы заметна тревожная хрупкость – именно то, за что цепляется дьявол. Хрупкость не всегда недостаток: порой она становится изюминкой, и у Акутагавы есть прекрасные тому примеры. Но тогда нужно было либо полностью принять эту хрупкость, либо, если хотелось сохранить присущую ему ясность стиля, писать куда меньше. Он и так не был плодовит по нынешним меркам, но стоило сократить объемы еще сильнее, накапливая творческую энергию. Однако он знал это лучше всех – и всё же боялся, что, перестав писать, потеряет дар навсегда.

Мне кажется, он страдал от этого навязчивого страха, и мысль об этом бесконечно печалит меня. Можно списать всё на психопатию, но психопатия – часть личности. Нельзя просто назвать человека «больным» и отмахнуться.

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», октябрь 1927)

Перевод Мазая Селимова

Ошибка Акутагавы Рюноскэ

Возвращаясь с похорон Акутагавы, мы – Идзуми, Сатоми, Мидзуками и Кубота[121] – собрались в «Кайраку-эн», что в Коисикава, и предались воспоминаниям.

Тогда Сатоми рассказал: «В последнее время Акутагава часто жаловался, что писать романы стало невыносимо трудно. Я слышал об этом от третьих лиц и однажды попросил сказать ему: „Ну что за слабость! О трудностях было известно с самого начала. Соберись, продолжай бороться!“; в ответ он, говорят, горячо благодарил меня». Этот эпизод прекрасно иллюстрирует разницу в характерах Сатоми и Акутагавы.

Мидзуками, по своему обыкновению, резко добавил: «Еще давно в его произведениях стала заметна усталость. Я однажды при личной встрече прямо сказал ему: „Извините, но вы страшно измотаны“. Он ответил: „Ты абсолютно прав, я и сам это чувствую“». Затем он добавил: «В конечном счете, Акутагава был плохим прозаиком. Талантливый человек – да, но не прозаик. Когда я высказал это мнение перед нашей компанией в Мита, меня яростно осудили».

Не знаю, чем руководствовались его критики, но я полностью согласен с Мидзуками. И сказал следующее: «Акутагава действительно не был прозаиком. Он не создан для прозы. Родись он в эпоху Токугава и посвяти себя изящным искусствам, возможно, полностью раскрыл бы свой талант. Ему просто не повезло с эпохой. Будь он на поколение старше, достиг бы большего».

На это Мидзуками возразил: «Да нет, даже сегодня он мог бы найти себя. Например, стать эссеистом. Жаль, что он оставил место профессора и не стал заниматься творчеством Нацумэ Сосэки – это принесло бы больше пользы. Даже если бы он, как