Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков
Из подразделения Дерюгина попало в штрафную роту 8 человек, все они погибли. Кряжев, по его словам, будет сидеть несколько лет. Видимо, там существует система, как на франц[узской] каторге — продолжать заключение за каждую мелкую вину... Ужасная участь... Теперь она Виве не грозит. Капитан Дерюгин уже знает, что он имеет дело с сыном писателя. Я — без нажима и подчеркивания — говорил о своих связях с ВВС, о том, что я получил броню на билеты из ЦК.
— Я ж понимаю, что не надо губить такого парня... Он очень способный, дело знает лучше всех.
Тоже и ребята говорили в землянке — «он у нас самый «грамотный», «развитой».
— Я буду вам писать часто. Напишу, как только приеду на место.
Я просил его приезжать к нам в Москву, как к себе, в родной дом.
— Останавливайтесь у нас, — говорил я. — Я и жена страшно будем рады.
— Я, м[ожет] б[ыть], скоро буду в Москве. Тогда уж обязательно к вам приду.
— Да живите у нас! Место вам найдем...
Дал ему свой адрес, хотя он говорит, что у него есть адреса всех подчиненных.
Он обещал написать с места адрес своей квартиры — чтобы я мог приехать туда.
— Я поеду в Молдавию в командировку и заеду к вам, обязательно!
— Будете моим гостем! — сказал он.
Возвращаюсь к больному вопросу о штрафной роте.
— Я написал одним родителям (кажется, Соколовым) о плохом поведении их сына. «Раз вы не можете с ним справиться, испортили его, так отдайте его нам...» — написали они мне. Я послал его в штрафную роту. Там он погиб.
— Мы совсем не так смотрим на дело, — поспешил ответить я. — Мы вам очень благодарны, за ваши заботы, за письмо. Видите, я все бросил и приехал, чтобы повлиять на него... Жалею только, что вы раньше не написали...
— Я сам думал с ним справиться, — признался М[ихаил] Д[митриевич].
Еще разговаривали о многом. Все, конечно, не запишешь, но разговоры относительно Вивы записаны почти дословно по свежей памяти.
Когда кончили выпивать, он проводил меня до гостиницы. Прощаясь, М[ихаил] Д[митриевич] сказал:
— Не беспокойтесь, все будет хорошо! Успокойте вашу жену. Я, конечно, не смогу ему заменить вас — но во всяком случае постараюсь... Я сделаю ему кой-какие уступочки... Но не думайте, конечно, что я буду его баловать. Я буду его наказывать, но только своими средствами — а у меня их имеется достаточно...
— Конечно, зачем же его распускать? Наказывайте, только не доводите дело до крутых мер.
— Нет, нет, будьте спокойны. Зачем же губить такого парня? Я знаю его способности...
На прощанье еще раз расцеловались.
— Большое вам спасибо! — сказал я.
— Это вам спасибо за то, что приехали! — ответил М[ихаил] Д[митриевич].
Да — он еще мне говорил, что его в эскадрилье очень любят и что когда он приедет, его будут встречать с цветами. А я ему сказал, что уже слышал такие отзывы о нем в Сталинабаде и говорил о большом значении любви подчиненных к своему командиру.
Кстати, вспомнил: сидя за столом, написал Виве коротенькое письмо на одной страничке из этой тетради и вручил Дерюгину для передачи.
Расстались совершенными друзьями...
Эпопея кончена — я все-таки разыскал Дерюгина в бесконечных просторах Сов[етского] Союза и, хотя не видел Виву — считаю, что выполнил важнейшую часть своей задачи. Жизнь солдата вполне зависит от воли его командира — а теперь эта воля будет к нему благожелательна...
Fecit quod potui, faciunt meliora potentes!
Еще кстати: я рассказывал ему, сколько знаю языков. Это наполнило его уважением ко мне. Говорил я о намерении изучить молдавский язык.
Заснул я поздно, но с легкой душой...
14. Утром отвратительная погода. Вылет задерживается... Оформил билет до Москвы. Заполнил дневник теми записями, которые сделаны карандашом — вчера то ведь было некогда...
Московское время 11 часов. Уже и погода улучшилась, появилось голубое небо — а мы сидим... Появился слух, что полеты вообще запрещены до особого распоряжения: будто бы из Сан-Франциско летит Молотов.
Пассажиры обвиняют меня в том, что их путь прерван. Одна пассажирка говорит:
— Когда вас высаживали, был сделан крутой поворот, и вот испортился мотор...
Я парирую обвинения:
— Благодарите меня за эту остановку. Если бы не я, вы бы улетели дальше от Куйбышева и сели бы где-нибудь в глухой степи...
Экипаж, по моему, на меня сердит. Но это то меня не беспокоит, раз я выполнил цель моей поездки. Теперь то я спокойно жду последнего этапа пути. Мне знакомы теперь аэропорты в Сталинабаде, Ленинабаде, Ташкенте, Актюбинске, Куйбышеве... Остался один аэропорт по этой трассе — Москва!
Распространился слух: нас задерживают не из-за погоды, а потому, что из С[ан]-Франциско через Сибирь летит в Москву Молотов. Этот слух оказался верным. Погода во время ожидания улучшилась.
Я сидел, читал, вдруг ко мне подходит Дерюгин. Оказывается, он пришел в ресторан с товарищем выпить «по кружке пива». Пригласили меня. Сидели втроем, разговаривали, выпивали. Товарищ Дерюгина — капитан Влад. Кузьмич Некрасов, тоже командир эскадрильи из полка Родина. Говорили о том, что я приеду к ним в гости на Украину. Мои книжки у них уже читаются запоем. Дневальные читали всю ночь, обсуждают, ведут расчеты по статьям «Бойцов-невидимок».
Ушли они, примерно, в полов[ине] второго и тут же стало известно, что дано разрешение на вылет. Билет у меня взят еще с утра.
Вылетели в 220 (по моск[овскому] времени).
Летчики опять взяли курс за облака. Снова холод, снова кутанье в одеяло и все неприятные ощущения. Облака внизу не имеют вид кудрявых кочек, они похожи на волнистые полосы тумана, что несутся над рекой ранним утром: это потому, что мы летим над ними низко, м[ожет] б[ыть] на высоте какой-нибудь сотни метров. Ближе к Москве стали появляться просветы, мы несколько снизились и летели так, что почти все время была видна земля; иногда — на несколько секунд — мы прорезали блуждающее облачко, и самолет погружался в серую мглу...
Внизу все по большей части серо и темно — зелени мало. Земля похожа на одеяло из лоскутьев — но лоскутьев самых разнообразных форм и размеров, бурого, серого, темного цвета. Населенные пункты видны, как на плане, ни человека, ни животных, ни автомобилей с такой высоты не видно. Человека
