Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь
Но если многие комсомольцы, вроде Горбачёва и друзей его юности, сумели продолжить свою карьеру в партии, то Афанасьев вернулся в науку: он защитил диссертацию по истории и поехал на стажировку в Париж, в Сорбонну. Это путешествие полностью изменило всю его жизнь.
«Я начал переосмысливать и самого себя, и жизнь, и свои знания… — будет вспоминать он. — Я увидел, что новая историческая наука во Франции — это наука о человеке, об истории формирования его сознания. Ничего подобного в советской исторической науке не было».
Вернувшись в Москву, он начинает работать в Институте всеобщей истории и в журнале «Коммунист», откуда в 1986 году его со скандалом выгоняют — «за отступление от марксизма-ленинизма». Но вскоре, по протекции давнего знакомого Анатолия Черняева, Афанасьева назначают ректором Московского государственного историко-архивного института. Именно он превратит его в культовый, самый свободный и либеральный вуз Москвы.
В конце 80-х Афанасьев, наряду с Сахаровым, становится одним из основателей «Мемориала» и нескольких других демократических клубов и организаций. В 1989 году он выигрывает выборы и становится народным депутатом. Его очень злит обстановка на съезде, его раздражает поведение Горбачёва. В один из первых дней утром он бреется, мысленно репетируя речь, и вдруг замечает что все его лицо в крови. Он не заметил, как изрезал себя безопасной бритвой.
После этого, на взводе, он отправляется в Кремль и там произносит свою легендарную речь, обозвав сторонников власти «агрессивно-послушным большинством». Вскоре он станет сопредседателем Межрегиональной депутатской группы и, после смерти Сахарова, самым заметным политиком-интеллектуалом в стране, мозговым центром оппозиции.
Для Черняева и других чиновников из ближнего круга Горбачёва Афанасьев — вроде бы свой, давний знакомый, поэтому его политическую деятельность они воспринимают особенно болезненно, как предательство. Впрочем, обсуждая изгнание Афанасьева из КПСС, партийные руководители не знают, что он сам вышел из нее еще в 1987 году «по идейным соображениям». Точно так же он позже выйдет и из остальных им же создаваемых демократических партий, когда поймет, что они не в силах добиться демократии.
Русская обида
В феврале — марте 1990 года по всей стране проходят новые выборы: в большинстве союзных республик, включая РСФСР, а также в крупных городах.
Борис Ельцин на этот раз баллотируется в парламент РСФСР от своей родной Свердловской области и не скрывает, что будет бороться за пост его председателя, то есть первого лица в России. Геннадий Бурбулис вспоминает, что к тому моменту они с Ельциным вырабатывают новую стратегию: они понимают, что на уровне Союза ничего добиться невозможно, «съезд народных депутатов СССР превращается в болото», его контролируют Горбачёв и Лукьянов. Поэтому решено перенести борьбу на уровень Российской Федерации. Для них это очень прагматическое решение в борьбе за власть.
Удивительно, но независимо от Ельцина к такому же выводу приходит его главный враг Лигачёв. Второй секретарь ЦК тоже недоволен съездом, но по другой причине: там «разгул демократии», там слишком много свободы и мало порядка. Лигачёв искренне верит в коммунизм, и он убежден, что партийные организации на местах его поддержат. Идейно Лигачёв все больше тяготеет к так называемой русской партии. Вот как описывает его окружение его идейный противник Коротич: «Одна из мощнейших политических мафий постепенно сложилась именно вокруг него — ученые зовут это трайбализмом. Лигачёва окружали люди картинно русские, разве что не в поддевках и смазных сапогах. Эта публика любила громко рассуждать о Сибири, особом русском пути и о том, как важно не поддаваться на западные уловки. Запад для лигачевцев существовал как нечто монолитное и немыслимо вредное, норовящее вторгнуться в наивную русскую душу и растерзать ее на клочки».
Лигачёва и его сторонников искренне обижает стремление союзных республик к независимости: они любят рассуждать о том, что русский народ освободил полмира от фашизма, что именно русские люди построили заводы и фабрики во всех остальных советских республиках, что остальные народы СССР в большом долгу перед русскими. Сепаратизм балтийских республик, а особенно любые заявления о «русской оккупации» для Лигачёва — это оскорбление, это черная неблагодарность. Он просто не может понять, как это возможно, как смеют они не ценить всего того хорошего, что сделали для них русские. В целом это типично колониальная психология: точно так же 50 годами ранее многие англичане не понимали, почему Индия им не рада, а 30 лет назад французы не могли поверить, что Алжир не ценит их доброты и заботы. Впрочем, Лигачёв, конечно, считает себя коммунистом и интернационалистом. Мысль о том, что он типичный колониалист, ему в голову не приходит.
Обиду русских националистов на «неблагодарные» колонии ярче всех высказал еще на первом съезде народных депутатов СССР один из самых известных русских писателей 1980-х, кумир общества «Память» Валентин Распутин: «А может, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления?» Тогда, летом 1989 года, это звучит как риторический вопрос. Распутин, конечно, не ждет положительного ответа. Наоборот, он уверен, что его будут разубеждать — республики немедленно одумаются после такого упрека и поспешат извиниться.
Но год спустя ясно, что никто извиняться не торопится. И все чаще в российских СМИ обсуждается идея, что Россия кормит остальные 14 советских республик в ущерб себе, что они только обуза, что их нужно поскорее отпустить, чтобы русский народ начал жить хорошо.
Нечаянный автор этой идеи Распутин идейно и политически, конечно, намного ближе к Лигачёву, чем к Ельцину. Но Лигачёв и его сторонники под этой формулой всерьез не готовы подписаться — слишком дорог им Советский Союз. А вот Ельцин начинает использовать эту риторику. Он, конечно, никакой не националист — просто ситуативно это подходит ему в борьбе с Горбачёвым: так легче объяснять избирателям, что все беды из-за федерального центра, из-за Москвы. И что, скинув с себя груз союзных республик и Горбачёва вместе с ними, Россия вздохнет свободнее. С таким посылом он не смог бы баллотироваться год назад в союзный парламент в Москве, но в российский парламент в Свердловске — в самый раз.
Но даже некоторых его сторонников эта риторика начинает смущать. Евгений Мысловский, бывший следователь из группы Гдляна и Иванова, а теперь активист в команде Ельцина, будет вспоминать, что как раз в 1990 году от понимает: «Ельцин очень мстительный, он будет заниматься Россией именно потому, что ненавидит Горбачёва. Он не успокоится, пока не сбросит Горбачёва, а сделать это можно, только развалив Советский Союз». Неожиданно осознав это, бывший следователь Мысловский даже специально покупает в газетном киоске значок с гербом СССР и, надев его, идет прощаться с командой Ельцина — заявляет, что больше не будет с ними работать.
Карта, раскрашенная в разные цвета
Мысль о том, что Союзу
