Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

На самом деле в Центре управления полетами такая дилемма: или рискнуть жизнью и здоровьем космонавта, или подвергнуть опасности станцию «Мир». Если все люди вернутся на Землю, необитаемая станция, скорее всего, будет утрачена.

Станция «Мир» — довольно сложное место для жизни. Там очень мало места, сильно пахнет по́том, а еще очень громко шумят вентиляторы и насосы. Но Крикалёв умеет не замечать всего этого. Его любимое занятие — смотреть в иллюминатор. Он может часами разглядывать Землю и планеты.

«На тот момент прошла половина моей основной экспедиции, и мне предстояло пробыть в космосе еще три таких же временных периода. Это длительный срок. Это длинная дистанция, нужно было прежде всего себе честно ответить на вопрос, справлюсь ли я. Оценив свои возможности, я ответил «да». Взял на себя этот риск и справился с ним» — так будет рассказывать он.

В итоге 2 октября на «Мир» прилетает новая группа космонавтов. 10 октября они улетают обратно, а Крикалёв остается. Он проведет в космосе 311 дней и 20 часов. За это время он еще раз выйдет в открытый космос, проведет испытание банки кока-колы, ежедневно будет заниматься спортом, чтобы не атрофировались мышцы, и много думать о том, что́ теперь случится с космической программой СССР, если самой страны больше нет.

Его жена Елена работает в НПО «Энергия», разработчике космических аппаратов, и иногда разговаривает с мужем, которого оставили в космосе. Но она старается не расстраивать его новостями. Она не говорит, что его зарплата обесценилась или что ее коллеги планируют забастовку, а значит, его возвращение на Землю вообще грозит оказаться под вопросом.

Крикалёв вернется 25 марта 1992 года уже в другую страну — он будет последним гражданином уже не существующего Советского Союза. И не заметит разницы. «Да в общем ничего особенно не поменялось», — скажет он, приземлившись.

Больше всего его удивляет не изменение границ или возникновение новых государств, а то, как сменяют друг друга времена года. «Сначала земля была темной, а сейчас она белая. Пришла зима, а раньше было лето. Теперь она снова начинает расцветать. Это самое впечатляющее изменение, которое можно увидеть из космоса».

-

Эпилог

1

«В России надо жить долго» — эту фразу очень любили повторять советские диссиденты-шестидесятники. Многие из них увидели распад Советского Союза, крах тоталитарной системы и были счастливы.

Я хорошо помню их глаза и их голоса в 1991 году. В основном, конечно, я видел их по телевизору.

Они не вызывали у меня тогда никакой симпатии. Победители вообще редко бывают привлекательными. Они звучали настолько самоуверенно, как будто забыли, что любой триумф длится всего лишь один счастливый миг.

Миг их торжества быстро прошел. Президент Ельцин очень скоро уволил так называемых молодых демократов, окружил себя вчерашними коммунистами и офицерами КГБ и начал войну в Чечне.90-е стали для кого-то эпохой возможностей, а для других — периодом нищеты и унижения, но точно не были десятилетием победившей демократии. 

2

С тех пор прошло много времени. Мне было 19 лет, когда Владимир Путин занял пост президента России и восстановил советский гимн. Мне было 24, когда он назвал распад СССР величайшей геополитической катастрофой.

Я знал огромное количество людей, раздавленных, опустошенных распадом Советского Союза. Они обнищали, их мир рухнул.

Мой дядя, народный артист Туркменской ССР, солист ашхабадской оперы, был вынужден бросить все свое имущество и вместе с семьей бежать — чтобы выжить. Потому что бывший первый секретарь компартии этой республики превратился в безумного диктатора, запретил оперу и репрессировал всех артистов. И потом до конца жизни мой дядя подрабатывал тем, что пел в церковном хоре в маленьком городке в Калужской области. 

Таких историй я знаю множество. Разрушились не только материальные основы жизни многих людей — было уничтожено все, во что они верили, на чем воспитывались и чем существовали.

Все последние годы, работая журналистом, я последовательно брал интервью у самых разных людей, чья сознательная жизнь и карьерный взлет пришлись на советскую эпоху. Многие из них выглядели несчастными стариками, чья жизнь лишилась смысла. Они потеряли смысл существования. А потом они стали меняться у меня на глазах. Они словно молодели, расправляли крылья, их глаза наполнялись радостью. Российская оккупация Крыма, новая внешняя политика Путина — все это вселяло в них уверенность и надежду, что все не зря.

Например, в 2011 году Олег Бакланов, бывший куратор советского ВПК, плакал передо мной, вспоминая упущенный в 1991 году шанс. Но уже в 2018 году он был счастлив и горд. Его самым сильным чувством к этому моменту была ненависть к Америке. «Один американец засунул в жопу палец и думает, что он заводит патефон» — так, искренне хохоча, комментировал он американскую политику.

Путин вовсе не думал восстанавливать Советский Союз. Ему совершенно не нужны были прежняя советская идеология, светлое будущее, справедливость, свобода и равенство. Он совместил американский капитализм и русский национализм.

Идеологи Пражской весны 1968 года мечтали о «социализме с человеческим лицом», но Путин нашел другую формулу: «капитализм без человеческого лица». Без прав человека, без демократии — циничный и брутальный.

Любопытно, что ортодоксальная коммунистка Нина Андреева, которая не могла поступиться принципами в 1989 году, осталась при своем мнении и 30 лет спустя. До конца жизни она жила в нищете и уже 2020 году написала очередное открытое письмо — на этот раз против Путина и его «преступного олигархического режима».

Большинство советских диссидентов все это время тоже не молчали. Они выступали против Путина и воссоздания авторитарной системы. Многим из них пришлось увидеть крах своих идеалов. 

В 2010 году вдова Сахарова Елена Боннэр не могла прийти на митинг против Путина на Пушкинской площади в Москве. Она жила с детьми в Бостоне и тяжело болела. Но отправила письмо:

Я москвичка, еврейка «кавказской национальности». В 41-м защищала страну, в 45-м плакала от радости. В 53-м протестовала против дела врачей. И все годы с весны 1937-го ждала, что какой-никакой, но вернется мама из карагандинского лагеря. А когда она вернулась, позвонила в дверь, я ее не узнала, приняла за нищенку. И все эти годы в снах заливалась слезами по моему расстрелянному папе. И плакала по бабушке, сделавшей свой последний вздох в блокадном Ленинграде.

И всю жизнь мучилась — виновата, что