Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

отчетливо понимает, что он не такой, как все. Во-первых, он кореец и уже этим отличается от всех остальных ленинградских рокеров, а также от всех их западных кумиров. Если БГ похож на Дэвида Боуи, а Кинчев похож на Билли Айдола, то Цой не похож вообще ни на кого. Когда у него спрашивают, какие западные группы являются его кумирами, он всегда дает очень странный и очень уклончивый ответ: он не слушает популярные западные рок-группы, а если кто-то ему и нравится, так это малоизвестные исполнители, которые записываются на независимых рекорд-студиях и которых в СССР никто не знает. 

В какой-то момент БГ в шутку говорит, что Цой должен быть «красным Брюсом Ли», и этот образ производит на Виктора огромное впечатление. Он правда хочет быть похожим на Брюса Ли. Культовый актер и мастер боевых искусств умер еще в 1973 году, но он по-прежнему остается единственной глобальной звездой азиатского происхождения. И кроме того, Брюс Ли не просто артист — он сам по себе произведение искусства, он кумир миллионов, он основоположник нового образа жизни и образа мысли. Это как раз то, к чему стремится Витя. После одного из концертов, отвечая на вопросы зрителей, он говорит: «Меня в принципе музыка… не очень интересует. Меня интересует музыка как социальное явление. И единственной такой музыкой сейчас является рок-музыка. …единственная музыка, которая на самом деле массовая, на самом деле народная». 

Это главное отличие Цоя от Гребенщикова и Курёхина — то, как кто из них себя видит. Гребенщиков хочет быть музыкантом — если точнее, гениальным музыкантом. Курёхин хочет быть безумным революционером, который взорвет и изменит весь мир. А Цой хочет быть народным героем. 

«Доброе утро, последний герой. Доброе утро тебе и таким, как ты» — это слова из песни, которая открывает альбом «Начальник Камчатки», очень автобиографический альбом Цоя, в котором он рассказывает и про свой опыт в психушке, и про работу в кочегарке, и просто о жизни в СССР. 

Мое место слева, и я должен там сесть,

Не пойму, почему мне так холодно здесь.

Я не знаком с соседом, хоть мы вместе уж год,

И мы тонем, хотя каждый знает, где брод.

И каждый с надеждой глядит в потолок

Троллейбуса, который идет на восток. 

Отстойник в Дрездене

28 апреля 1985 года Людмила Путина в съемной ленинградской квартире весь день занята уборкой. Ее муж в Москве — он проходит дополнительное обучение в Высшей школе КГБ перед командировкой за границу. А она моет всю квартиру и стирает. Дело в том, что она на девятом месяце беременности и ей скоро рожать. Поэтому она решила подготовить дом к появлению ребенка. Вечером, закончив уборку, она понимает, что, наверное, пора в роддом. Она идет на улицу и ловит такси. В половине третьего ночи у нее рождается дочь. 

Людмила хочет назвать ее Наташей, но звонит муж из Москвы — и сообщает, что имя ребенка будет Маша. 

В Москве Путину предлагают выбор: либо еще полтора-три года поработать в центральном аппарате, после чего, возможно, появится шанс поехать в Западную Германию, либо прямо сейчас отправиться в ГДР. Он предпочитает не ждать. Конечно, работа в ФРГ более престижная, там есть возможность стать настоящим шпионом, как Путин мечтал в детстве. Но ему не терпится уже скорее уехать за границу. 

Работа, которую поручают Путину, максимально далека от шпионской. Официально он числится переводчиком в Доме советско-германской дружбы в Дрездене. В реальности его задача — следить за советскими гражданами, приезжающими в ГДР. Все понимают, что Дрезден — это глубокая провинция, а должность — «отстойник», никаких карьерных перспектив она не открывает. Зато дает возможность наслаждаться хоть и скромным, но комфортным немецким бытом. 

Путиным выделяют двухкомнатную квартиру на окраине Дрездена, там у них родится вторая дочь, Катя. Личной машины рядовым сотрудникам не положено, поэтому Путин делит машину пополам с соседом по подъезду, сослуживцем Сергеем Чемезовым. Спустя несколько десятилетий, когда Путин станет президентом, Чемезов возглавит российский ВПК. 

Любимое развлечение советских офицеров в Дрездене — пить пиво Radeberger. Капитану Путину в компании придумывают кличку Ути-Пути. 

Позже Людмила будет вспоминать, что общественные настроения в ГДР резко отличаются от советских, диктатура там намного жестче: «Мы приехали, когда в СССР уже началась перестройка. А они все еще серьезно верили в светлое будущее коммунизма».

Путин тоже очень удивлен: «Мне-то казалось, что я еду в восточноевропейскую страну, в центр Европы. На дворе был уже конец 80-х годов. И вдруг, общаясь с сотрудниками госбезопасности, я понял, что и они сами, и ГДР находились в состоянии, которое пережил уже много лет назад Советский Союз. Это была жестко тоталитарная страна по нашему образу и подобию, но 30-летней давности. Причем трагедия в том, что многие люди искренне верили во все эти коммунистические идеалы. Я думал тогда: если у нас начнутся какие-то перемены, как это отразится на судьбах этих людей?»

Афганский разворот

Изменение внешнеполитического курса дается Горбачёву непросто. Даже в обновленном составе политбюро у него не так много своих людей: вчерашние союзники в целом не стесняются отстаивать свою точку зрения. Например, Андрей Громыко, номинальный глава государства. Ему почти 80 лет, он последний патриарх брежневского политбюро — и он верен своим убеждениям. Громыко полагает, что ввод войск в Афганистан и продолжающаяся там война — это правильное решение. 

А вот позиция Горбачёва по этому вопросу меняется. В начале 1985 года он говорит, что CCCР ни за что «не бросит афганских братьев», но очень скоро начинает думать иначе. Ему все чаще приносят данные о потерях и письма матерей убитых солдат, в них звучит один и тот же вопрос: а зачем, собственно, Советский Союз воюет в Афганистане? 

В октябре Горбачёв приглашает к себе афганского лидера Бабрака Кармаля и рассказывает ему, что в день на войне гибнет в среднем десять советских солдат и терпеть это он больше не намерен. Подход надо менять: афганские власти должны наладить отношения с оппозицией, разрешить ислам, помириться с муллами и восстановить традиционную экономику, не пытаясь построить социализм. Кармаль в шоке.

Через пару дней генсек негодует на заседании политбюро: по его словам, Кармаль «был уверен, что нам Афганистан нужен больше, чем ему самому, явно рассчитывал, что мы там надолго, если не навсегда». Горбачёв заявляет, что поставил ему дедлайн: за год, к лету 1986 года, афганская армия должна научиться сама себя защищать. 

«С Кармалем или без Кармаля мы будем твердо проводить линию, которая должна в предельно короткий срок привести нас к уходу из Афганистана», — заключает он.

Горбачёву возражает Громыко. Анатолий Черняев, в тот момент замглавы международного отдела ЦК, вспоминает: «Надо было видеть иронические лица его коллег, в том числе Горбачёва, на них будто было написано: что же ты, мудак, здесь теперь рассуждаешь, втравил страну в такое дело, и теперь, по-твоему, все мы в ответе».

Нефть или жизнь