Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко
Глава 5
Провинциальные дни
Три дня спустя
Опять пришла пятница. Опять по коридорам радостно носились гимназисты, отпускаемые домой; опять плакали или ругались штрафники оставленные без отпуска.
Вошел инспектор, чтобы отделить овец от козлишь. Попаданец замер в ожидании.
— Бабушкин, ты без отпуска! — объявил инспектор Тротт, смотря в записную книжку.
— Федор Федорович, простите! — заревел Бабушкин.
— Молчи, распутственный! Вперед не будешь получать дурацких писем!
Происшествие не осталось без внимания «школоты»
— Глядите, господа, как Бобочка ревет!
— У, плакса сопливая!
— Любовник! Любовник!
— Дайте ему по башке кто-нибудь!
— Любин, Кузнецов, Тузиков и Суров без отпуска! — продолжал инспектор.
— А Сутанов? — спросил Сергей, стараясь не глядеть на инспектора.
— Сутанов может идти.
— Почему же он может, а мы не можем? — возопил Кузнецов.
— Не твое дело!.. Ох, какой ты!
— Всех оставили, а Сутанова отпустили, — сказал Любин дрожащим от гнева голосом. — На каком основании?
— На таком, что у него тетка — баронесса: приехала за племянником и взяла его, — ответил Тузиков и добавил с чувством
— Вот пи… юк!
Любин вдруг схватил казенный глобус и приготовился вышвырнуть его в открытую фрамугу на улицу, но в последний миг остановился.
* * *
…Сергей приложился лбом к стеклу и смотрел в окно. На дворе было тепло, совсем сухо; в открытую створку дул ласковый весенний ветерок. «Экзамены кончатся в половине июня! — думал тоскливо попаданец. — Еще почти два с половиной месяца маяться! Господи — какая тоска! Он отошел от окна. Любин преспокойно играл с Тузиковым в шашки, а Кузнецов читал по-французски 'Декамерон» Боккаччо, переводя его вполголоса хихикающим гимназистам.
«Как они могут быть спокойны, когда их не выпускают из клетки?» — подумал Сергей, смотря с завистливым недоумением на товарищей. Навстречу ему попалась ватага маленьких разбойников, которые преследовали Бабушкина по пятам, крича на разные голоса:
«Булочка, булочка! Изюминка!»
Бабушкин, который за эту неделю успел из булочки сделаться сухарем косился на них как затравленный зверек и высматривал — как бы ему отделаться от преследователей. Тщетно!
— Бобочка как здоровье твоей кузины? — спрашивал один
— О — он хотел повидаться с ней — у них было назначено тет- а — тет — но его не отпустили!
— Даром потратился на нумера!
— Бобочка — когда твоя свадьба? — приставал третий
— А какие у твоей кузины перси?
— А правду говорят что турецкий султан пригласил ее в свой сераль⁈
— Убирайтесь прочь — шкеты паскудные! — вдруг разъярился Сергей и грозно надвинулся на них.
Те отскочили, но не прекратили безобразничать
— Литератор, литератор! — дразнили его издали младшие— Больно важничает!.. Сам без отпуска оставлен!..
— У, старый хрыч!
— Сейчас лещей надаю! — подняв руку, рванул попаданец вперед.
— Чего вы так рассвирепели? — спросил появившийся Курилов.
— Свиньи они! Уши им драть надо! — буркнул Сергей, испытывая в то же время недовольство собой.
«…Самоконтроль ни к черту! Так не годиться!»
И в самом деле — что он так взбеленился? Какое ему дело? Должно быть — подумалось вдруг — молодое тело и молодые гормоны берут власть над личностью попаданца. Этак и до греха недолго! (Или может быть — это нервы бывшего курильщика подводят? Не пора ли малость подымить? Нет — пока потерпим…)
— Вас, должно быть, без отпуска оставили? «А фот арэст!» — сказал Курилов передразнивая Глюка. И тут Сергей увидел как смотрят глаза этого хохмача — угрюмо и холодно
— Я домой хочу, на волю, а меня держат за этими проклятыми стенами! — ответил он в духе Сурова — так подсказала память.
— К папочке, к мамочке? — насмешливо спросил Курилов. Бросьте мон шер — мы уже с вами взрослые люди
— Нет, не к мамочке… и даже не домой, а вообще на волю… К черту, к дьяволу, — только вон отсюда! Я понял теперь, Курилов, что такое свобода! Я понимаю, что заставляет зверей чахнуть и дрыхнуть в клетках. Я понимаю Гусева, который — помните? — спустился из дортуара с четвертого этажа по водосточной трубе и бежал… (А вот это уже кажется мои мысли?")
— Надо знать, куда и зачем бежать… — возразил задумчиво Курилов.
— Мне хочется жить, действовать, идти вперед, — продолжал Сергей, — а я сохну здесь, в этом каземате! Стоит только подумать, что до июня остается целых два месяца, и у меня просто опускаются руки! Всякая энергия пропадает!
— Вы уж больно расчувствовались! — заметил Курилов с сумрачной усмешкой. — Мяукаете, точно котенок, которому наступили на хвостик. С уголька вас надо спрыснуть, пупочек деревянным маслом помазать.* Не зря с вами припадок приключился! Нервишки дрянные. С собой очень носитесь… Так жить нельзя, батенька! Ожесточиться надо… задеревенеть… — произнес Курилов, останавливая на попаданце мрачный взгляд. — Заковать себя в крепкую броню и ждать… Вы еще, знать, настоящих туч не видали: вот вам и кажется всякое облачко тучей. Охота вам нюнить из-за всякой пустяковины! Этими причитаньями вы только расслабите себя. Уж лучше ругаться, чем ныть. Кусаться вы не можете, потому что зубы у вас только что прорезываются. Ну, стало быть, нужно сдавить себя в кулаке и ждать того времени, когда… когда можно будет что-нибудь сделать, — а вздохи и всю эту плаксивость предоставить институткам. Готовьтесь к будущей деятельности, если только у вас есть какие-нибудь планы на будущее, отращивайте когти…
Странно — подумал внезапно Сергей изо всех сил стараясь не подать виду что удивлен. Он — полувек разменявший немолодой мужик из другого времени толком не додумался до того до чего этот странный парень с загадочным прошлым…
Продребезжал колокольчик в руках Шпонки.
— Однако звонят… — произнес Курилов. Сейчас поведут ко всенощной. Станем в пару и пойдем как благовоспитанные дети.
И они пошли на всенощную…
Невесело однако… Стоять, выстроившись в ряды, под надзором начальства, наблюдающего, крестятся ли гимназисты и не высовываются ли из шеренги; сознавать, что ты стоишь и молишься здесь потому, что ты наказан…
— Да — не диво что люди возненавидели казенную веру, а потом и разрушили — не увидя что рушат и дух
