Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
Глава тридцать шестая
Земский собор
За всеми событиями прошёл новый год, как-то даже незаметно настало лето Господне семь тысяч сто двадцать первое от Сотворения мира. На торжественную службу в сильно пострадавший во время пребывания в Кремле шведского гарнизона Успенский собор меня едва не силком затащил отец Авраамий.
— Довольно уже мирским заниматься, — настоял он, — тебе, княже, о душе подумать след, а мирские дела, сколь не делай их только копятся.
Тут он был, к сожалению, прав целиком и полностью. Дела только копились и копились, как их не разгребай, сколько дьяков с подьячими не бери на службу, сколько на других не переваливай, всё равно этот чудовищный ком будет расти и расти, грозя погрести тебя под своим весом и объёмом. Так что можно и пропустить ради праздничной службы, тем более что в соборе будут все мои противники и сторонники на грядущем Земском соборе. Службу я отстоял вместе со всеми, рядом со мной заняли места оба князя Пожарский и смоленский воевода Борис Шеин. Тот приехал в Москву вместе с довольно сильным, хоть и небольшим отрядом смоленских людей и поселился у меня на подворье. Шеин так и не признался, кто и когда рассказал ему о покушении Шереметева, однако ничем иным кроме его осведомлённостью об этом я такого поведения объяснить не мог. Как, собственно, и уклончивых ответов насчёт желания смоленского воеводы пожить именно у меня в имении.
— У тебя ж, Михаил, просторно, — смеялся Шеин, — все без тесноты разместимся. И когда бы я ещё с настоящим королём кров делил да с воеводой заморским. Нет у меня здесь никого ближе тебя, Михайло, так уж не гони старика со двора.
Гнать Шеина я бы точно не стал, да и жить с одним лишь Густавом Адольфом и Делагарди было скучновато. Порой, когда выдавалась возможность, я проводил вечер с королём за беседой и игрой в шахматы, тогда к нам присоединялся и Делагарди. Но за прошедшие с пленения Густава Адольфа и выхода из Кремля Делагарди недели мы уже до смерти друг другу надоели. Так что общество Шеина вполне скрашивало такие вот редкие свободные вечера, когда я не отправлялся на боковую сразу после позднего ужина.
Делагарди остался с королём на правах капитан-лейтенанта его драбантов, вот только опасения Минина, что придётся кормить ещё и изрядно оголодавшую ораву шведов с наёмниками, вышедшую из Кремля, не вполне оправдались. Ведь тем же наёмникам кроме прокорма и не слишком важного для них статуса королевских драбантов нужны деньги, а вот денег-то как раз у Густава Адольфа и не было. Поэтому большая часть того интернационала, с кем мы с Делагарди воевали ещё под Клушиным, Смоленском и в Коломенском, покинула Москву, не желая служить шведскому королю задаром. Когда он сможет заплатить им не ответил бы и сам Густав Адольф. В общем с королём осталось не так уж много солдат, возглавляемых самим Делагарди. Их поселили в одной из опустевших стрелецких слобод неподалёку от моего имения, чтобы король с генералом могли регулярно появляться среди своих людей, показывая, что ещё живы и жизни их ничего не угрожает.
Сперва хотели управиться до осенней распутицы, однако уже к новому году стало понятно — это попросту невозможно. Далеко не во все города отправлены были гонцы с грамотами о созыве Земского собора, что уж говорить о прибытии оттуда представителей. Задержала начало собора и смерть патриарха Гермогена, тот тихо скончался в своей келье, выйти откуда давно уже не в силах был, и был похоронен в соборе Чудова монастыря. Само собой, как бы ни был я занят, а пропустить похорон не мог, как и все воеводы ополчения вместе с боярами и бо́льшими людьми, имевшими вес в Совете всея земли.
Держать всё ополчение под Москвой больше не имело смысла. Как только стало ясно, что ни Сигизмунд Польский ни засевшие в Великом Новгороде шведские генералы ни даже третий вор, окопавшийся в Пскове, не собираются идти войной к столице, во весь рост встал вопрос — что же делать с таким количеством ратных людей. Дворян и детей боярских, конечно же, распустили по поместьям или отправили на рубежи, прикрывать их от нападения татар. Долго мир с крымским ханом не продержится, а значит умелые ратные люди на Окском рубеже всегда будут нужны. Туда же хотели услать и князя Дмитрия Пожарского, и на Совете всея земли много народу поддерживали это решение, ведь князь был Зарайским воеводой, однако мы сумели взять над ними верх, и в Зарайск вместо него отправился с известной частью дворян и детей боярских князь Лопата Пожарский. Уезжал он с неохотой, ведь конных копейщиков оставлял на второго воеводу в их невеликом полку Ивана Шереметева.
С пищальниками вопрос решился легко и просто, их переверстали в московские и городовые стрельцы, а кого и в городовые казаки, разослав по тем городам и весям откуда они пришли в ополчение. После Смуты опытные, обстрелянные ратные люди всюду были в цене, и приходившие на собор представители разных земств несли челобитные и даже слёзницы в Совет всея земли, прося прислать им побольше пищальников, потому как «стрельцами совсем оскудели, а припасу для них собрать сможем всякого, несмотря на бедность свою».
А вот что делать с пикинерами, пока никто не понимал. К городовой службе они не были пригодны, да и тех же пищальников, как ни нужны они были едва ли не повсюду, вполне хватало. Не так и много нужно стрельцов с городовыми казаками в невеликого размера города, какие сильнее всего пострадали от Смуты и продолжали страдать от расплодившихся на этой ниве разбойников и воров. Куда-то пищальники уходили ротами или полуротами, в куда-то и десятками — быть может, там
